— Все, — отвечает, — в порядке, но в любую минуту может нагрянуть карательный отряд, пускай Фертига пойдет покараулит!
Мы сидели как раз барашка доедали. Фертига встал и ушел караулить. Осталось нас восемнадцать человек. Даракчия собрал нас в кучку, вытащил из-за пазухи письмо и открыл нам, что это смертный приговор Фертиге. Следовало его убить этим же вечером… Приказ руководства.
Никто ни слова не произнес. Каждый уставился в землю и молчит. Если воевода вынес смертный приговор Фертиге, ополченцу, старому бойцу, то что же мы могли поделать?
Порешили, что трое, в том числе и я, выстрелят в него одновременно, но только когда он заснет.
Я, как услышал это, так прямо весь застыл, но не посмел отказаться или возразить, потому как знал: скажешь слово, сам вместе с ним, а то и раньше на том свете окажешься. Не знаешь ведь, кто за тобой следит. Кто тебя предать может. Страшно это быть в руках того, кому дано право чужой жизнью распоряжаться. Наклонят тебе, как теленку, голову, и зарежет тебя дед Петр, мало того, сначала нож наточит, а ты, склонив голову, будешь ждать, когда он тебя полоснет. Потому-то цепенеешь и подчиняешься. Скажут: «Режь!» — зарежешь. Скажут: «Коли!» — заколешь. Ничего на свете нет хуже страха. Думал я сказать побратиму, чтоб он спрятался в лесу, или даже вместе бежать из отряда, но страх до того меня сковал, что, по правде говоря, ничего я не сделал.
Приказано было лечь нам с Фертигой рядышком, как мы всегда ложились, а когда он заснет, выстрелить в него всем троим одновременно. Так оно и вышло. Вечерам наелись мы опять жареного мяса. Фертига ел за двоих и почему-то был очень веселый. Потом мы легли, обнялись, как обычно, и он уснул. А я притворился, что сплю, и все думал, шепнуть ли мне ему на ухо, какая ему грозит беда. Шепнуть или не шепнуть? Шепну, значит, надо тут же нам бежать, но не заговорят ли у нас за спиной маузеры? Не даром же и мне велели стрелять, хотели, выходит, меня испытать, потому что знали, как мы друг друга любим: выстрелю — хорошо, а не выстрелю, так и меня заодно с ним прихлопнут.
Мысли эти в голове у меня молотами стучат. А побратим уже спит, и другие двое толкают меня в бок, чтоб я вставал. Прицелились мы и выстрелили. Фертига вдруг приподнялся, вскочил на ноги — костер еще горел, и все вокруг было видно. Вскочил как был, с головой, закутанной башлыком, хотел его сбросить, но в эту минуту мы снова выстрелили. Он пошатнулся, замахал руками, заревел, точно вол, которому всадили нож в шею, но убить не убили. Мы в него выпускаем одну пулю за другой, а он не падает. Скала, а не человек. Кровь из него брызжет, а он мечется, тянет с себя башлык, пока не упал башлык у него с головы и глаза наши не встретились, и потянулся он за пистолетом. Хорошо, Лета выстрелил в него, и он упал, но падая, все в упор на меня смотрел. На одного меня! Сгреб сухие листья, да так и застыл с листьями в руке, а глазами уставясь в меня…
Так и стоят передо мной с тех пор эти глаза.
После этого я ни на кого взглянуть не смел. И все тошнота вроде к горлу подступает, а никак не стошнит. Решил я в конце концов уйти из отряда. Все, что было на мне, сжег, убежал, и опять в чабаны подался. Купил лампаду, повесил ее на самую толстую пихту и каждый вечер зажигал, но и молитвы мне не помогли. Свалила меня лихорадка, чуть богу душу не отдал. Однако помаленьку оправился, встал на ноги, но глаза Фертиги остались — смотрящие на меня в упор глаза моего побратима, когда душа его с телом прощалась.
Грех остался. Все со временем забывается и вроде меньше становится, а грех, чем ты старее, тем он тяжелее и страшнее… Ворочаешься с боку на бок, а он все давит, изводит, так что все больше ракии надо, чтобы боль эту валить, потушить.
Вот что значит грех совершить, вот что значит — совесть тебя гложет…
А теперь, Трифчо, налей-ка по одной!
Перевод М. Тарасовой.
ЗАВЕТ КАТЕПАНА[7] НИКОЛЫ
…О, Видул, Видул, пошто не послушал я тебя!
Не послушал, а теперь, закованный в кандалы, жду смертного своего часа. Надо бы мне было схватить царевых посланцев, как только они вошли в мою крепость, — предупреждал ты меня, а я тебя не послушал, Видул. Думал: смогу их убедить и царство спасти, ан не вышло. Обманула меня надежда остаться верным долгу в тяжкий для державы нашей час.
А посланец царев, Гульдар, ясно мне сказал: «Не послушаешь его светлости, пропадешь. Хочет он, чтобы ты на болярском совете в Тырнове одобрил раздел царства».
7