«Интересно девки пляшут…» – подумал Кравцов, перелистывая не успевшие еще по-настоящему состариться документы. Их писали разные люди и с разными намерениями, но между строк, за колючкой рукописных букв и серыми развалинами казенных шрифтов чудился запах крови и блеск золота.
«Что же ты хочешь этим сказать, Семенов? О чем шепчешь?»
Но, разумеется, это были не единственные возникшие в голове бывшего командарма вопросы. Где Семенов достал все эти «ужасные сокровища»? Почему принес их Кравцову и почему именно их? Мало ли других интересных событий произошло в Гражданскую на Украине! Так почему именно дела об убийстве комполка Винницкого и об ограблении поезда с временным правительством Бессарабской ССР? А есть ли другие папки вообще? И если есть… Отдел Военного контроля расформирован решением Бюро ЦК РКП(б). Случилось это поздней осенью восемнадцатого, возможно даже зимой, в декабре. Подробнее Макс не помнил, но не в том суть. Декабрь восемнадцатого или январь девятнадцатого, какая, к черту, разница? Однако март двадцатого – это уже совсем другая история…
«Что же ты крутишь, Жорж? О чем молчишь?»
Третью папку Кравцов открывал в полном раздражении и едва ли не с досадой. Во рту стало горько, словно дыма паровозного наглотался. Начало подергиваться левое веко, чего с ним не случалось уже с весны. Но все же через силу, через «не хочу» развязал бязевые – «как от подштанников, право слово» – тесемки, раскрыл. Папка оказалась анонимной: без надписей, даже не пронумерована, а внутри лежала всего лишь рукопись. Пачка разномастных листов, исписанных ровным, но как бы бегущим, торопящимся куда-то почерком. Где-то карандаш, где-то перо. Помарки, исправления, пометки на полях. «Военная и боевая работа социалистов-революционеров в 1917–1918 гг.»[16].
«Ну-ну!»
Рукопись предварялась чем-то вроде письма. Адресат указан не был, как не проставлена и дата. Черновик, одним словом.
«Черновик…»
«…разочарование в деятельности эсеров», «я пришел к мысли о необходимости открыть темные страницы прошлого п.с.-р.», «…эсеры представляют собой реальную силу, могущую сыграть роковую роль при свержении Советской власти…»
«Что за бред?» – но вывод напрашивался сам собой, даже если бы автор письма все так и не прописал:
«…нужно их разоблачить и раскрыть истинное лицо перед судом революционных трудящихся».
О как! И тогда повеяло на Кравцова такой тоской, что запер он по-быстрому папочки со своим смертным приговором в несгораемый шкаф, привел в порядок ящики у стены, сунул бутылку со спиртом в карман шинели и пошел домой.
В эту ночь они напились. Само как-то получилось. То есть у Кравцова даже после поверхностного ознакомления с документами из снарядного ящика «крыша ехала» по всем правилам. А тут еще огонь в очаге потрескивает, распространяя порывами – словно дышит – тепло и запах разогретой смолы. Каша с мясом. И разговор «по душам» с любимой женщиной, когда нежданно-негаданно начинаешь рассказывать вещи, о которых никогда, ни при одном человеке даже не упоминал. Нет, ничего секретного. Напротив, все свое, насквозь личное, и именно поэтому запретное для оглашения. Но и Рашель тоже поддалась магии момента, открылась вдруг, как редко кто раскрывался когда-нибудь перед Кравцовым.
Она говорила… Он говорил.
Ночь плыла за окном большой черной птицей, и спирт уходил влет без заметного воздействия, но зато потом, позже, когда отбушевала внезапно обрушившаяся на них прямо посередине разговора страсть, беспамятство накрыло их своим пологом и не отпускало до позднего утра. Так что на занятия в тот день они оба опоздали.