– Все! – крикнула Рашель уже в дверях. – Я побежала!
– Береги себя! – бросил ей вслед Кравцов, затянул поясной ремень на шинели, пристегнул плечевые, поправил кобуру, сдвинув несколько вбок, и, надев на голову богатырку[26], вышел из комнаты.
По дороге на выход к нему присоединились Саблин, Урицкий, Мерецков и еще несколько слушателей, и они всей группой заспешили через залитый солнечным сиянием Калашников переулок на Воздвиженку.
– Как думаешь, – тихо спросил Саблин. – Это эсеры?
– Да кто угодно! – крутнул головой Макс. – Непонятно только, почему он и отчего именно сейчас.
Вообще-то ответ Кравцову был известен. В его планы входило изменить расстановку сил в Политбюро и ЦК. Первый шаг был сделан, когда в ноябре Макс пришел к Ленину. И дело не только в разговоре, состоявшемся тогда между ними, в словах, сказанных тет-а-тет и написанных в «Резюме». Уже ночью, с двадцать второго на двадцать третье, Кравцов передал подъехавшему в Региступр Ивану Никитичу Смирнову все сопутствующие «Делу Бирзе» документы, хотя и несказанно удивился тому, что Владимир Ильич обратился с таким деликатным поручением к очевидному оппозиционеру. Смирнова, насколько помнилось Кравцову, на Десятом съезде вывели из ЦК. Вместе с Крестинским и Серебряковым, кажется, но, видимо, из обоймы не выпал ни один из них. Итак, документы попали к Ленину, и Старик их, скорее всего, просмотрел той же ночью. Тем более странным представлялось отсутствие какой-либо внятной реакции, ведь компромата в тех бумагах – выше головы, и не на одного только Дзержинского.
Однако изначально план включал не только «информационное воздействие», но и силовые акции. И здесь, как ни странно, свою роль сыграли чисто субъективные обстоятельства. Кравцов, не будучи лично знаком с Зиновьевым, на дух не переносил председателя Петросовета и руководителя Коминтерна. Этим, собственно, и определялся выбор. Объективно его гибель сплачивала партию перед Одиннадцатым съездом, ослабляя давление на Троцкого. Освобождались два ключевых поста, не считая членства в Политбюро, что делало возможным продвижение вверх совсем не тех фигур, что ожидались в недалеком будущем. Но и субъективно: Зиновьева со всеми его питерскими выкрутасами Кравцову было не жаль. Ни о Троцком, ни о Ленине он в таком контексте даже подумать не мог, а Каменев и Сталин представлялись Максу ценными работниками, умеренная вражда между которыми шла делу только на пользу.
– Увидите, – сказал, подключаясь к разговору, Урицкий. – Это или Савинков, или РОВС.
– Или белые, или розовые, – пожал плечами Кравцов. – Другое дело, единичный ли это акт террора, или нас втягивают в войну на измор?
Все следующие дни прошли в сплошном «стоянии». Митинги, встреча траурного поезда на Николаевском вокзале, почетный караул в Колонном зале Дома Союзов, похороны на Красной площади и снова митинги, митинги, митинги. Было холодно. Снег хрустел под каблуками сапог. Белые клубы пара вырывались при дыхании изо рта, так что над плотно стоящими рядами висела туманная дымка – толпа дышала.
Кравцов был со всеми. Стоял, слушал, говорил. Говорить – в смысле митинговать, толкать речи – он, впрочем, не любил. Не то чтобы не умел, косноязычие мешало или еще что. Просто не оратор, не митинговый боец. Никакого удовольствия от «самого процесса», как некоторые другие товарищи, не испытывал. Напротив, ощущал себя чужим и не нужным перед массой незнакомых и непонятных ему людей. Однако именно Кравцов оказался – совершенно неожиданно для самого себя – крайне востребованным оратором. «Орать» пришлось на двух московских заводах, в одном из полков гарнизона, в Большом театре – на общем траурном митинге, и в Тимирязевской академии. После каждого такого выступления, отирая испарину со лба, Макс с тоской думал о том, что командовать дивизией в отступлении и того проще. Во всяком случае, для него. Но взялся за гуж…
Дело шло к съезду, назначенному на конец марта, и Кравцова аккуратно, но настойчиво выводили в делегаты. Кто именно занимался его «проталкиванием», Макс не знал, но чувствовал присутствие опытного партийного организатора за спинами говоривших с ним людей. Ну, а за анонимом, разумеется, предполагался Ульянов. Тут сомнений быть не могло: Владимир Ильич отличался известной последовательностью во всем, что делал. Предложил Кравцову стать делегатом съезда – знать бы еще, зачем – и не забыл, протежировал, несмотря на нездоровье и сложность ситуации. А ситуация, как, собственно, и предполагалось, сложилась в Республике отнюдь не простая. Смерть Зиновьева разрушила устроившееся за прошедшие годы равновесие сил, и в условиях неопределенности начали складываться новые союзы. Все «пробовали» всех, взвешивая встречные предложения и оценивая перспективы. И вновь – и теперь уже совершенно нежданно-негаданно – Кравцов нашел себя совсем не в том «разряде», в котором числил, исходя из известных ему обстоятельств. Пожалуй, даже в лучшие годы – в восемнадцатом и девятнадцатом, когда на самом деле и взошла его звезда – Макс не относился к числу больших или даже малых вождей. А между тем в числе тех, кто как бы невзначай заговорил с ним во время траурных мероприятий, оказались очень разные люди, большинство из которых еще совсем недавно «смотрели сквозь» Кравцова. И не по злобе или из комчванства. Просто он был им неинтересен тогда, но времена, кажется, переменились.