Троцкий говорил долго, предоставляя, впрочем, Кравцову возможность вставлять тут и там краткие ремарки, отмечая лаконичными репликами свое отношение – практически по всем пунктам положительное – к словам Вождя. Так что затянувшийся монолог можно было бы, исходя из правил риторики, счесть за диалог, но Макс не обольщался. Это не он беседовал с Троцким, это Лев Давыдович говорил с ним. Смущало только отсутствие ясно сформулированной цели этого затянувшегося общения. Ведь не стал бы наркомвоен тратить свое драгоценное время на какого-то, прямо сказать, одного из многих командиров Гражданской войны просто так.
Черный лакированный «Роллс-ройс» довез их до здания бывшего Александровского училища на Знаменке, где размещался Реввоенсовет Республики. Однако Троцкий ясно дал понять, что «еще не закончил», и разговор продолжился в кабинете наркома, куда подтянутый, словно офицер лейб-гвардии, порученец тут же принес крепкий горячий чай и какое-то печенье, на которое Кравцов даже внимания не обратил. Он был лишь рад возможности закурить наконец и глотнуть горячей терпкой жидкости, отказавшись – на нервах – даже от сахара, который был так необходим сейчас его перегретым мозгам.
– А вы, Макс Давыдович, как получилось, что вы стали военным? – Троцкий сменил тему столь стремительно, что Кравцов едва успел сообразить, что и как отвечать.
– А знаете, Лев Давыдович, – сказал он тоном, предполагавшим «размышление вслух». – Я много об этом думал. Не все время, конечно, но часто. Вопрос, как мне кажется, вполне в духе русской интеллигентской традиции. «Что делать?» «Кто виноват?» «Кому на Руси жить хорошо?» Я имею в виду тот непреложный факт, что профессия военного – есть профессия убийцы, имеющего на руках карт-бланш государства и от него же индульгенцию.
– Любопытная мысль, – прищурился Троцкий. – Кажется, здесь вы идете даже дальше Владимира Ильича в его «Государстве и революции». Но это так, всего лишь нота бене[27]. Продолжайте, пожалуйста.
– Я, собственно, хотел объяснить вам, Лев Давыдович, причины моих размышлений на эту тему. Я ведь предполагал стать врачом, да и стал им практически, хотя и не успел получить форменный диплом и пройти интернатуру. Однако профессия врача, даже и хирурга, вынужденного сообразно своему ремеслу причинять людям страдания и лить кровь, профессия эта одна из наиболее гуманных среди всех прочих человеческих занятий.
В какой-то момент Кравцов вдруг осознал, что и сам он – возможно, под гипнотическим воздействием личности Троцкого, – заговорил на давным-давно позабытом им языке русской интеллигенции. Пусть и партийной, революционной, но русской по культуре и образованной, если иметь в виду не столько формальные критерии, сколько образ жизни и мышления.
– На войну я попал из-за дурости, – Кравцов пыхнул трубкой и отпил глоток чая, чтобы смочить горло. – Патриотизм затмил тогда все доводы разума. И ведь я же мог направиться на фронт дипломированным врачом. Всего-то и надо было, что подождать несколько месяцев, возможно, год. Однако я был охвачен энтузиазмом – вы, вероятно, помните тогдашнюю эсеровскую риторику? – а потом стало поздно. Коготок увяз, как говорится… Я попал на войну и с удивлением обнаружил, что делаю трудное, но важное и посильное дело. Идеология отступила в тот момент в сторону, уступив место практическим задачам, которые я, как оказалось, мог решать даже лучше кадровых офицеров. Впрочем, кадровых офицеров в ту пору оставалось в войсках немного, а я… Ну, думаю, я не должен вам объяснять, что страх – проблема в первую очередь психологическая, а моя психика оказалась устойчивой к напряжениям, и фантазии о смерти и увечье до времени удавалось вытеснять из сознания. Так что я прослыл отважным, что для воинского начальника является непременным условием популярности у «нижних чинов», как мы тогда говорили, а также разумным – в смысле исключительно военном – и справедливым командиром. Но все это внешнее, вот что я хочу сказать. Изнутри же я просто научился относиться к войне, словно к работе. Я делал дело, Лев Давыдович, так я это понимаю теперь. Дело сложное, опасное, но в то же время важное, ответственное, и… ну, я бы сказал, простое. В смысле незамысловатое. Вот, собственно, и все.
– А в Гражданскую? – Троцкий слушал внимательно, не перебивал. Курил папиросу, поблескивал стеклами очков, изредка подносил к губам стакан в подстаканнике.
– В Гражданскую, ко всему сказанному добавилось понимание уникальности момента, ответственности за судьбу революции, революционный энтузиазм, наконец…
27