– Вот видишь, – Макс покачал головой и сел на стул. – А говорила, турнули, вышибли… Сама себе противоречишь!
Рашель смутилась и, чтобы не отвечать, принялась накладывать в тарелку винегрет – и когда она все успела? – и холодное мясо, нарезанное ломтями.
– Горчица, вот… – сказала, пододвигая к Максу горчичницу, которой у них еще сегодня утром не было и в помине.
Тогда Кравцов и задал свой вопрос.
– Ну, и что это за метаморфоза? – спросил он, беря в руки бутылку, на этикетке которой красовался легко узнаваемый шустовский колокол.
«Финьшампань[44] Отборный, – прочел Макс. – Однако!»
– Откуда все это великолепие? – уточнил он, обводя свободной рукой стол и комнату.
– Это ты еще нашей спальни не видел… Карельская береза, вот!
– Сегодня с утра, – Макс постарался, чтобы голос звучал ровно и рука, разливающая коньяк по рюмкам, не дрогнула ненароком, – у меня была партийная жена. Женщина красивая, можно сказать, фигуристая, но при том преданный идеалам революции боец. Кремень и сталь, одним словом. Краюха хлеба, селедка, самогон под махорочку, кожан и маузер. И вдруг! Я в недоумении, товарищ Кайдановская…
– Кравцова! – поправила его Рашель.
– Кравцова, – согласился он не без удовольствия. – Это что-то меняет?
– Меняет, – победно улыбнулась Рашель. – Сотруднику Орготдела ЦК Кайдановской, Макс, положена в лучшем случае комната в коммуналке или общежитии. А вот товарищу Кравцову, который числится номенклатурой ЦК…
– Вот оно как, – кивнул Кравцов, начиная прикидывать, кто бы это мог быть такой шустрый и щедрый. – И кто же это совершил для нас с тобой такой великий подвиг предприимчивости?
– Заместитель Фрунзе. Григорий Иванович сказал, что вы старые друзья, разве нет?
«А разве да?»
– Значит, Григорий Иванович?
– Да. Что-то не так? Я… – она явно смутилась под его взглядом и задумалась, видно, над тем, все ли товарищи нам настоящие товарищи? – Ты прости меня, Макс, – сказала она через мгновение (краска выступила на щеках, так что зардели высокие скулы, затрепетали тонкие до прозрачности крылья носа, распахнулись во всю ширь огромные золотистые глаза). – Я дура! Вот же дура! Бес попутал. Я думала это можно теперь. Вон все… И Молотовы, и Серебряковы, а здесь, в Москве, так и вовсе, кажется, все без исключения. И Котовский… Он же из Одессы, свой. Сказал…
– Да нет! – отмахнулся, спохватившийся, что сказал лишнее, Кравцов. – Что ты! Что ты! Оставь это, Реш! Что за Каносса[45], прости, Маркс и друг его Энгельс! Все в порядке!
Но было ли на самом деле «все в порядке»? Трудный вопрос. Не для него, положим, хоть он и не слишком страдал без привычного комфорта, но для многих, очень многих в партии – это был совсем непростой вопрос. Обстоятельства были понятны и простительны. Революция делалась с благими целями. Ее лозунгами являлись Свобода, Равенство и Братство. И Равенство, в частности, подразумевало, что никто никаких привилегий иметь более не будет. Это так, разумеется. С этим и не спорил никто. Кого ни спроси, все – за. «За что боролись?!», собственно. Но, с другой стороны, пока они, революционеры, «бодались» с самодержавием, годами живя в нищем и полуголодном подполье, умирая от чахотки в тюрьмах, ссылках, а то и на каторге, куда загремели не одни только Дзержинский с Махно, другие – жили не тужили. И это ведь не только обывателей касается. Тот же Красин или Луначарский – вполне свои, но тоже «по заграницам» не бедствовали, не вспоминая уже всуе вождей.
А после Переворота?[46] Вокруг война, глад и мор. Товарищи буквально горят на работе, не спят по двое-трое суток, работают за десятерых, гибнут безвестно в мятежах и военной смуте, как те же Нахимсон, Володарский или Шаумян. Так неужели не положен им – немногим тем, кто не сдался, а довел-таки дело до революции – усиленный паек и хорошее медицинское обслуживание, чтобы не умирали, как Свердлов, на боевом посту? Неужели не выделит им Советская власть квартиры с телефоном, если уж должны они работать день и ночь? Самое грустное, что встречались и настоящие аскеты-бессребреники. Такие, что ничего им кроме победы мировой революции вроде бы и не надо. Среди бывших каторжников как раз и встречались. Но человек человеку рознь, если взять для примера тех же Дзержинского и Махно или, скажем, Рудзутака. Сроки тянули похожие, но люди разные.
Льготы и послабления, спецпайки и привилегии начались – с оговорками, разумеется, и с педантичной записью этих оговорок в решения съездов, пленумов и собраний партактива – едва ли не сразу после революции. Понемногу. Малыми дозами, почти гомеопатически, хотя о некоторых товарищах – о том же Зиновьеве покойном – ходили в партии весьма красноречивые слухи. Однако Гражданская война властно напомнила правящей партии простую аксиому: генералов следует кормить досыта, иначе они начнут кормить себя сами или перестанут быть твоими генералами. На фронте, если честно, встречалось и то, и другое. И пайки усиленные с окладами содержания имели место быть, и пьянка порой не прекращалась неделями – лишь бы белые не мешали да трофеев хватало. Тот же любимец Сталина Ворошилов такие кутежи с дружками закатывал, что до сих пор, как говорится, в голове гудит. Но война на то и война. Война многое способна списать, однако и мирная жизнь – еще не гарантия возврата к прежним идеалам. Работы пропасть, а делать ее кому? Да и роль личности в Истории никто пока отменить так и не собрался.
45
Подразумевается знаменитое
46
Для многих участников событий Великая Октябрьская революция еще долго вспоминалась как Переворот.