В ДВР его обожали и боялись. Сволочи строчили на него доносы в Москву, и, судя по всему, было за что. Он работал с эсерами и меньшевиками. У него в Чите и анархисты заседали в правительстве даже после того, как их «почикали» в России. Футуристы издавали журнал, вокруг которого собирались такие люди, как Давид Бурлюк и Николай Асеев, а военным министром ДВР служил Генрих Эйхе, поддерживавший Краснощекова до самого конца, пока его самого не сократили.
Первым убрали с Дальнего Востока Эйхе. Сменили командные кадры армии, лишили «диктатора» поддержки вооруженной силы. Потом вызвали в Москву самого. Александр Михайлович уже приезжал в двадцатом, приехал и в двадцать первом. Тут его с должности и попросили, объяснив, что так лучше для партии. А Краснощеков с лета семнадцатого являлся большевиком – если и не по убеждениям, то хотя бы формально, – и отказаться не смог. Да и как тут откажешься, если ты один и за тридевять земель от своей столицы. Но и разбрасываться такими кадрами не резон. Ленин так тогда и сказал, да и Троцкий знал и ценил Александра Михайловича еще по работе в Америке. Так Краснощеков стал замнаркома, но долго в Совнаркоме не продержался. И там достали[72]. Пришлось уходить в Промбанк СССР, который он сам создал и возглавил.
Высокий, сильный и яркий, зрелый, состоявшийся мужик, свободно говоривший и писавший на пяти или шести языках, он легко очаровывал женщин, тем более что был хорош собой и умел галантно ухаживать. Так что влюбленность Лили объяснить было несложно – она называла его «Второй большой»[73] – труднее понять, что нашел в ней он. Но роман получился знатный, о нем, как позже поведала Кравцову жена, судачила вся Москва. И становилось понятно, отчего Маяковский выглядел тогда, при их встрече в кафе, таким несчастным.
«Я теперь свободен от любви и от плакатов, шкурой ревности медведь лежит когтист»[74].
Загорюешь тут, когда любимая женщина спит и с тем, и с другим, но не с тобой. Или и с тобой тоже, но редко и мало, а у тебя гордость, любовь и страсть, и половой аппетит, как у голодного волка. На диете долго не просидишь, странно, что вообще не застрелился.
Ретроспекция. 1923 год:
На крутых поворотах (2)
– Ко мне вчера приходила Лили, – тон у Реш был озабоченный, она хмурилась.
– Какая Лили? – Кравцов в очередной раз вернулся со службы ночью, когда жена уже спала, поэтому разговаривали – «сразу обо всем» – за завтраком. Следующая оказия могла случиться и завтра или даже послезавтра.
– Брик… Ну, эта…
– Да, помню, – Макс понял, о ком речь. – Сюда приходила?
– Нет, – мотнула головой Рашель. – В ЦК.
– Она разве член партии? – Макс еще не разобрал интригу и пытался, как он в таких случаях выражался, «нащупать гать».
– Нет, она беспартийная, – объяснила Рашель. – Маяковский, кстати, тоже. Она приходила ко мне. Просила помочь.
– А что, Луначарский уже не помогает? Их же Анатолий Васильевич лично опекает.
– Здесь он ей помочь не сможет.
– Где это «здесь»?
– Ты что же, не слышал разговоров про Краснощекова? – удивилась Рашель.
– Не слышал.
Кравцов действительно был последнее время настолько занят, что ему было не до «светской хроники», но тон жены настораживал.
– Рассказывай! – предложил он.
– Ну, ходят слухи о растратах, о кутежах…
– А на самом деле?
– Лиля говорит, кто-то специально распускает слухи, чтобы был повод для ареста. Но, Макс, он действительно для многих словно бельмо на глазу. Я и раньше слышала. Каганович его как-то назвал «американцем», а Андреева, мне рассказывали, чуть удар не хватил, когда Александр Михайлович написал в анкете, что он в социалистическом движении с 1897 года.
– Ну, так он, и в самом деле, один из старейших революционеров, – пожал плечами Кравцов.
– Но Андреев-то в партии с четырнадцатого года и всем уши прожужжал, какой он заслуженный товарищ.
72
В РИ В. И. Ленин писал 30.03.1922 в записке к В. М. Молотову: