«Златопольский и Эняков… Один в Стамбуле, а второй в делегации. Крайне любопытно».
– Ну, я на этом и построила разговор, – выдохнула папиросный дым Маруся. – Предположила, что было там нечто. Так и оказалось. Эняков в начале революции вроде бы примыкал к анархистам. Ну, это он так говорит. Я по разговору поняла, что он бандит. Грабил крымские имения. Потом работал в Советах, был каким-то даже комиссаром. Потом – следует предположить, что после того, как взяло в оборот ЧК – его послали вместе с Златопольским в Одессу. Задача была – организовать финансовую диверсию в тылу белых. Они скупали в одесских банках валюту на сотни миллионов рублей, вызвав этим сильнейшую инфляцию, но и деньги – настоящие, а не «бумажные», если вообще не фальшивые – деньги эти являлись реальной ценностью и были позже переданы в Москву. Но не все.
– Ну, естественно, – кивнул Кравцов. – «Галантерея» Энякова тоже ведь не на пустом месте построилась.
– Справедливо, – Маруся отодвинула стакан и посмотрела Максу в глаза. – Найди, Макс, Златопольского. Эняков утверждает, что второй транш[81] переводился через Котовского.
– То есть как? – встрепенулся Кравцов. – Почему Котовский?
– Вот и мне это странным показалось… А вдруг?
Лето двадцать пятого года выдалось жарким. Дышали зноем блекло-синие, выцветшие от беспощадного солнечного сияния небеса. Душная пыль сизыми облаками стояла над немощеными дорогами, оседая на пожухлой зелени деревьев. Но горячим был не только воздух – хотя ртутный столбик термометра даже ночью не опускался ниже двадцати пяти градусов, – положение внутри страны и вокруг нее оставалось тревожным, и такие организации, как ОГПУ и Военконтроль, работали в невероятном напряжении. Многие отделы буквально перешли на казарменное положение, но легче не становилось. Работы было столько, что, как говорят на Востоке, еще и после смерти на три дня останется. Однако не одними шпионами и диверсантами, саботажниками, бандитами и вредителями приходилось заниматься в эти дни Кравцову. Не только жулье всех мастей, взяточники и растратчики вызывали головную боль и бессонницу. На носу – едва ли не в буквальном смысле этого слова, имея в виду даты – была надвигающаяся, как девятый вал на знаменитом полотне Ивана Айвазовского, партконференция, и дискуссия по злободневным вопросам внутренней политики приобретала порой все черты потасовки с поножовщиной, если и не формальной войны. Впрочем, кому-кому, а Максу было очевидно: не случившееся в двадцать втором вполне может произойти в двадцать пятом, и тогда… Думать о расстрельных списках было крайне неприятно, еще меньше хотелось оказаться в них самому, с теми же Якиром или Лонгвой, к примеру. Поэтому – имелось у него для этого время или нет – Кравцов ловчил и изворачивался, но выкраивал время и на свои собственные многоходовки, которые чем дальше, тем больше казались ему полным безумием. Но и отступить он теперь не мог: на карту была поставлена не только его собственная жизнь, и даже не жизнь Реш, за которую он мог голыми руками порвать любого. На повестке дня стояли судьбы России и революции, и, значит, отступить он просто не мог. И умереть не имел права. Даже умереть…
Бывает же такое! Судьба играет, или удача ложится в руку! Ты даже не знаешь еще, где и в чем твой выигрыш, а интуиция подсказывает: иди! И ты следуешь за «тенью отца Гамлета», и оказывается, что так и надо, даже если сначала было страшно или попросту неинтересно.
В половине третьего неожиданно позвонил Краснощеков. В последнее время виделись они редко. Оба люди занятые, да и круг знакомств Александра Михайловича был нынче таков, что Кравцов среди всех этих поэтов, художников и артистов начинал чувствовать себя неловко и неуверенно, что было для него, в принципе, нехарактерно. Рашель тоже стеснялась. Она, разумеется, позволяла себе теперь несколько больше, чем раньше. «Как думаешь, не развращают ли нас все эти белые булки?» Да и возможности некоторые появились, ведь не последние люди в Республике. Но все равно, рядом с кем-нибудь вроде Зинаиды Райх или Тимоши Пешковой она чувствовала себя золушкой, хотя, на взгляд Кравцова, ни в чем не уступала ни одной из «писаных» московских красавиц. И тем не менее, – и неважно, как часто удавалось увидеться, – дружба не прерывалась даже тогда, когда Краснощеков уезжал ненадолго торговым представителем в Берлин, и тогда, когда Макс отправился «маршировать» в треугольнике между Минском, Смоленском и Ленинградом. Взаимная симпатия не исчезла, просто у каждого из них своя, на особицу, жизнь – и у замнаркома иностранных дел Краснощекова, и у начальника Военконтроля Кравцова.
81