Оглядев кислые лица за столом, Андрей Томилин со вздохом произнес:
– Что вы все бубните, учитесь спокойствию у индусов, – нечего ходить со своим уставом в чужой монастырь.
– У нас общий устав, – заметил Геныч, – это договор.
– С ними можно только уговорами, иначе себе дороже, – вставил многоопытный Гриша.
Слесарь Виктор чувствовал себя на высоте, наконец, все заметили, как ему приходится выкладываться на работе. И, закончив с основным блюдом, он небрежно накидал в тарелку целую гору крупных креветок и шелушил их как семечки, раскидывая вокруг себя очистки. Сидеть рядом с таким типом было противно.
– Эй, ты, черномазый, – позвал он официанта, указывая пальцем, – give me7, как ее там, еще тарелку. Лиза, как его подозвать?
– Его зовут Рассел, он старший официант, родом из Гоа, – сказала Лиза.
– С какой стати я должен звать этого папуаса по имени. Кто он такой?
Рассел уже был в возрасте и все его тут уважали. Когда он работал с утра, то всегда приносил Лизе кофе, сваренный по собственному рецепту, а Генычу и Грише в определенных случаях, которые он безошибочно угадывал, – специальный напиток для поправления здоровья.
– Он христианин, между прочим, – Лиза подняла на Виктора глаза. – А ты кто такой? Ты обычный слесарь и безбожник, а он старший официант.
– Ты бы лучше помолчала поучать. Все они тут сэры, – плевался очистками от креветок Виктор, – сама ты!.. эта самая. Я все про тебя знаю.
Лиза внутренне сжалась, Томилин поморщился и развел руками, а Геныч, отложив свой чесночный нан, встал, по боевому подтянулся и указал Виктору на свободный стол. Тот напыжился, но, не найдя сочувствия у присутствующих, злобно промолчал и пересел вместе со своими креветками.
Виктор, на вид Атлет-олимпиец, внутри был самовлюбленным и наглым. Он все время выискивал способы, как сэкономить деньги, переводимые для оплаты проживания, спорил на стойке то о количестве дней, то доказывал, что уже заплатил, а они, бестолочи, тут все перепутали. И Лизе приходилось в таких случаях разбираться с администрацией. Если такой тип начнет про нее трепаться, он не остановится, и жди неприятностей.
Лиза вернулась в номер в скверном настроении. За окном город погружался в темноту ночи, жизнь из улиц и переулков переместилась на залитую светом фонарей набережную Марин Драйв. Внизу, в ресторане гуляла свадьба. Рядом с отелем за уздечку водили разукрашенную гирляндами лошадь, на которой восседал жених в белом камзоле, расшитом золотом; за ним двигалась процессия с невестой, наряженной в красное, как это принято в штате Махараштра. Звенели бубенцы на упряжке, а завершали процессию барабанщики и гости.
Этот город никогда не замирал ни на секунду, как в колесе Сансары, жизнь постоянно гасла и возрождалась под неумолкающий шум. Какое-то неприятное предчувствие подтачивало Лизу до тошноты и обещало бессонную ночь. И она решила выйти прогуляться. Надела юбку ниже колена и рубашку с длинными рукавами и, быстро пробежав прохладный холл, окунулась в приятное тепло ночи.
На парапете, отделенном от моря широкой полосой волнорезов в виде бетонных тетраподов, сидели парочки, семьи с детьми, пожилые люди; мимо них плыла толпа, кто-то проносился на роликах, мальчишки разносили чай и кофе в огромных термосах, другие, как коробейники, торговали с лотков пирожками и сладостями. Европейцы в этой толпе встречались редко, и от этого Лизе становилось не по себе. Но она быстро успокоилась, прониклась всеобщим умиротворением, которое висело в воздухе, словно благодарственная молитва за прохладу и легкий бриз богу Луны Соме. Скудная роса сошла на листья растущей вдоль набережной вечнозеленой диллении; ее сладкие плоды неправильной формы здесь называют чалтой или слоновыми яблоками. Днем на солнце длинные листья дерева выглядели как пластик и на ощупь казались восковыми, а вечером они оживали. Лиза проходила квартал за кварталом, иногда поглядывая на другую сторону дороги, где пугающая темнота пряталась в узких улочках, разделяющих кварталы.
– Добрый вечер, мэм, – услышала она за спиной.
Ее догнал пожилой индус.
– Привет, – ответила Лиза, – сегодня кажется совсем не жарко.
Она познакомилась с ним, когда в первый раз вышла вечером на прогулку. Бывший преподаватель университета, долговязый и жилистый, с выступающим как груша носом на худом лице и взъерошенными вьющимися волосами, регулярно совершал вечерние пробежки трусцой, и всякий раз извинялся и нижайше просил разрешения побеседовать с мэм. Сбиваясь, он рассказывал про то, как еще совсем недавно работал в университете, спрашивал, как там дела в России: движется ли народ в сторону западной культуры или сохраняет свои традиции. Он говорил сбивчиво и быстро, и Лиза с нетерпением ждала, когда он, наконец, потрусит дальше.