— Так нам надо допросить нашего «языка» — узнать: была здесь эта самая битва или нет! — вступил между тем в беседу Самсон, который до этого занимался тем, что пытался размочить в чашке с красным вином закаменевшую галету. — Может, Михаил Афанасьевич, — обратился он к Булгакову, — нам ему помочь прийти в себя? Водой его, к примеру, облить?
У Мастера насмешливо дрогнули губы, но давать Самсону отповедь ему не пришлось. Французский сапёр будто почувствовал, что говорят он нём: вдруг привстал над столом, где его так и оставили лежать, и принялся что-то говорить. Но так быстро и бессвязно, что Николай, хоть и знал французский язык (неплохо, как он сам считал), в этом лепетании никакого смысла уловить не мог.
А вот Петр Талызин — иное дело. Ещё бы: в его истинные времена все русские аристократы были франкофонами! Так повелось ещё со времён императрицы Елизаветы Петровны, которая первая ввела в России моду на французскую речь. И теперь Петр Александрович моментально подскочил к их языку. Склонился к самому его лицу, ловя бессвязные — с точки зрения Николая — слова.
Остальные тоже повскакивали со своих мест — поспешили к французу: все встали вокруг него.
— Ну, что там? Что он говорит? — спросил Самсон, который французским языком уж точно не владел.
Но Талызин некоторое время молчал — только слушал. А когда, наконец, распрямился и повернулся к остальным, на его татарских скулах — явно доставшихся в наследство от далекого предка-ордынца — играли желваки.
— Он говорит, — медленно произнёс Петр Александрович, — что всех нас ждёт гильотина. Как и нашего наследного принца, которого обезглавят на ней первым. Для того её и возводят на Красной площади. А потом будет взорван стоящий рядом храм — дабы он своей языческой пестротой не оскорблял взоры истинных христиан.
— А истинные христиане, — протянул Булгаков, — это, надо полагать, палачи господина Бонапарта?
А вот Лара — та мгновенно уловила главное.
— Наследного принца — то есть, цесаревича Александра?
Раненный сапёр явно понял, что означает имя Александр — осклабился. И Скрябин заметил, как сжались кулаки Самсона Давыденко: тот явно возжелал стереть ухмылку с лица их пленника. Кедров же повернулся к Михаилу Афанасьевичу:
— Может, он бредит? Как думаете?
Но раньше, чем Булгаков ответил, Николай повернулся к Талызину — не рискнул сам задать тот вопрос, который в действительности один только и был сейчас важен. Побоялся, что из-за взвинченности нервов сформулирует что-то неверно.
— Спросите у него: цесаревич Александр захвачен французами? И, если да, то где его держат?
Впрочем, в ответе на первую часть вопроса Николай почти не сомневался. И слова, которые четко и раздельно выговорил француз, он отлично понял:
— Да, принц Александр в руках нашего императора. Но куда вашего принца поместили, я не знаю. А если бы и знал — вам не сообщил бы.
То, что юнец этот был упрям, Николай с самого начала понял. Но всё же, всё же… Сказал ли он им сейчас правду? И как далеко он, бывший старший лейтенант госбезопасности, готов был зайти, чтобы это выяснить?
Но раньше, чем он свою мысль додумал, с Воздвиженки донесся топот копыт, разноголосое ржание, а с ними вместе — и громкая французская речь.Мимо их дома следовал явно не давыдовский эскадрон гусар летучих!
— Надо убрать его отсюда! — Николай первым шагнул к французу, и даже Михаил Афанасьевич не попытался его остановить.
Раненого тут же попытались приподнять: Кедров и Давыденко подхватили его вместе со Скрябиным. Но — они опоздали. Юнец во всё горло завопил:
— Par ici! À l’aide! Ils sont là![4]
И, хоть Самсон уже в следующий миг зажал ему рот широченной ладонью, крик сапёра на улице наверняка услышали: перестук копыт по брусчатке замедлился, а потом послышались изумленные возгласы французов, которых в недобрый час сюда принесло. Николай метнулся к ближайшему окну, припал к стене рядом с ним, а затем чуть подвинулся в сторону: выглянул наружу.
Прямо под стеной застыл, придерживая лошадей, отряд из двух десятков конных гренадер. И медвежьи их шапки колыхались из стороны в сторону, когда они, запрокинув головы, пытались заглянуть в окна талызинского дома. Оказались ли тут те самые солдаты, которые давеча караулили графа Ростопчина, пока тот зачитывал паскудное воззвание Павла Петровича? Скрябин почему-то думал, что да. Однако это не имело сейчас ни малейшего значения. Пройдёт минута, в лучшем случае — две, и они вломятся в дом.