«Не зря у наполеоновских сапёров нарукавные эмблемы в виде скрещенных топоров! И оранжевые фартуки — прямо как у заплечных дел мастеров!» Так думал Николай Скрябин, пока Ростопчин в двадцатый раз проговаривал капитулянтский манифест императора Павла, а мужчины в чёрных куртках и вороновых шляпах сооружали рядом с храмом Василия Блаженного гильотину.
Подорвало ли именно это моральный дух Фёдора Ростопчина, вынудив его читать манифест свихнувшегося императора? Возможно, да. Но Скрябин поставил бы на то, что тут ещё одно обстоятельство возымело силу. В многоцветный, сияющий на солнце храм Василия Блаженного другая группа сапёров аккуратно заносила длинные деревянные ящики с двускатными железными крышками, привезенные на подводах с впряжёнными в них битюгами. И Николай, хоть видел эту поклажу лишь издали, мог бы поклясться: то были артиллерийские зарядные ящики с порохом.
Скрябин хотел верить: Бонапарт заключил сделку с бывшим московским генерал-губернатором. Пообещал ему, что не станет взрывать храм, если он, Фёдор Ростопчин, призовет москвичей к покорности. И тогда гильотина, самой собой, тоже не потребуется! Однако что-то подсказывало бывшему старшему лейтенанту госбезопасности: граф Ростопчин от французов никаких гарантий не получил. И, надо полагать…
Однако эту свою мысль Николай додумать не успел.
Мальчишка лет десяти, стоявший в толпе горожан чуть впереди Скрябина и догрызавший большое жёлтое яблоко, вдруг резко вскинул руку. Так, словно он был учеником, решившим задать вопрос на уроке. А затем с размаху метнул недоеденное яблоко в сторону Лобного места. И не промазал: сочный фрукт ударил Ростопчина точнехонько в нос, забрызгав соком паскудный императорский манифест. Так что граф, удивленно хрюкнув, выпустил из рук бумажный свиток. И он, моментально свернувшись в трубочку, упал под ноги тем горожанам, что теснились рядом с импровизированной трибуной.
Гренадеры в медвежьих шапках заозирались по сторонам, пытаясь выискать в толпе метателя. Но возле Лобного места собралось слишком много народу. И, если бы мальчишка просто остался стоять на месте, то наверняка не был бы обнаружен. Другие горожане, издававшиеся сейчас ехидные смешки, уж точно не стали бы его выдавать. Однако у пацаненка явно не выдержали нервы: он сорвался с места и припустил со всех ног через Красную площадь в сторону Ильинки.
В том направлении, которое он выбрал, такого скопища людей не наблюдалось. И мальчишка вряд ли понимал, что выгоднее ему было бы смешаться с толпой. Думал, что так он сможет быстрее удрать. Но — один из гренадер уже вскинул длинноствольное ружьё, целясь яблочному метателю в спину.
Николай не успел ни о чём поразмыслить — просто совершил над головой крестообразный взмах руками. Возможно, и этого оказалось бы достаточно, чтобы привлечь внимание тех, в медвежьих шапках: рост у Скрябина был под метр девяносто. Но Талызин, понявший задумку сотоварища, тут же повторил его жест — благо, и сам обладал почти таким же ростом. А потом ещё и крикнул по-французски:
— Hé, on est là! Attrapez-nous, canailles![2]
И, когда гренадеры повернулись в сторону Талызина и Скрябина, они двое, не сговариваясь, ринулись к распахнутыми воротам Спасской башни — отпихивая с дороги ошеломленных горожан. Вслед беглецам не стреляли — ведь возле ворот собралось несколько телег с пороховым грузом! А когда Николай на бегу бросил через плечо короткий, в долю секунды, взгляд, то увидел: гренадеры в них даже целиться не стали. И догонять их не бросились. Решили, как видно: не пристало бойцам Старой гвардии гоняться невесть за кем.
А вот сапёры, возводившие гильотину — это оказалось иное дело. Кто отдал им приказ — было неясно. Однако человек десять солдат, облаченных в короткополые кители, бросили свои инструменты, похватали мушкетоны, установленные пирамидами на кремлевской брусчатке, и резвой рысью устремились за Скрябиным и Талызиным.
Глава II
Открытие доктора Булгакова
Москва. Нашествие Наполеона
Николай успел заметить: к Ильинке, за мальчишкой, который запустил яблоком в Ростопчина, не побежал никто. Так что их с Талызиным задумка сработала: внимание они на себя отвлекли. Но — порадоваться они могли только этому.