Подошел официант с сигарной коробкой. Семит взял себе сигару. Мистер Талльяферро, чинно поспешая, завершил ужин. Семит сказал:
– Мой народ родил Иисуса, ваш его крестил. И с тех самых пор вы пытаетесь выдворить его из своей церкви. Вы почти добились своего – и посмотрите, что́ заполняет пустоту. Вы считаете, ваш новый идеал, это добровольно-принудительное Служение, которого никто не просил и не заказывал, лучше прежнего идеала смирения? Нет-нет, – не дал он собеседнику заговорить, – не в рассуждении плодов. От духовных махинаций человечества внакладе не остается лишь крошечное меньшинство, которое в процессе тренирует эмоции, или ум, или тело, но пассивному большинству, ради которого затеяли крестовый поход, никогда не достается ничего.
– Катарсис через перистальтику, – пробормотал белокурый юнец, лелеявший свою репутацию остроумца.
– Так ты, значит, против религии? – сказал Фэрчайлд. – То есть в общем смысле?
– Ни в коем случае, – ответил семит. – Общий смысл у религии один – она должна приносить одинаковое благо максимальному числу людей. А универсальное благо религии в том, что она воскресным утром выгоняет детей из дома.
– А образование выгоняет их из дома пять дней в неделю, – заметил Фэрчайлд.
– Тоже правда. Но в эти дни я и сам отсутствую: меня образование выгоняет из дома шесть дней в неделю.
Официант принес мистеру Талльяферро кофе. Фэрчайлд снова закурил.
– То есть, по-твоему, таково единственное достоинство образования? Оно просто не дает нам сидеть по домам?
– А ты назови другой общий результат. Оно не делает нас всех храбрыми, или здоровыми, или счастливыми, или мудрыми – оно даже не помогает нам сохранять брак. Собственно, получить современное образование – все равно что жениться с бухты-барахты и потом до конца своих дней выжимать из этого хоть какую-то пользу. Я не против образования, ты пойми. Я не считаю, что от него много вреда, – оно разве что делает нас несчастными и неприспособленными к труду, а этим боги прокляли человека еще прежде, чем узнали про образование. И если не образование, так что-нибудь другое – не лучше, а то и хуже. Нужно же человеку чем-то себя занимать.[12]
– Но вернемся к религии. – («К вечному духу протестантскому», – тихо просипел юный блондин.) – Ты имеешь в виду какую-то конкретную религию или в целом учение Христа?
– А он-то тут при чем?
– Ну, считается, что он, уж не знаю чем руководствуясь, создал некое религиозное направление.
– Считается, что, дабы вычислить причину, потребно следствие. А человеку свойственно валить промашки возраста и своей природы на то или тех, кто слишком далеко, или не слышит, или слаб и не может противиться. Но ведь ты, когда говоришь «религия», имеешь в виду конкретную секту?
– Да, – согласился Фэрчайлд. – Я всегда подразумеваю протестантизм.
– Который хуже всех, – сказал семит. – Для воспитания детей. Отчего-то человек может быть католиком или иудеем и при этом религиозным, сидя дома. Но протестант, сидящий дома, – всего лишь протестант. По-моему, протестантизм изобрели сугубо для того, чтобы заполнить наши тюрьмы, и морги, и камеры предварительного заключения. Я о самых бешеных его симптомах, особенно в мелких поселениях. Как мальчики-протестанты проводят воскресные дни в захолустье, когда им отказано в бейсболе и прочих естественных, мышечных способах выпустить пар? Они убивают, они избивают, и воруют, и жгут. Ты замечал, как много подростков страдают от нечаянных огнестрельных ранений по воскресеньям, сколько пожаров в амбарах и сараях случается воскресными вечерами?
Он умолк и аккуратно стряхнул сигарный пепел в кофейную чашку. Мистер Талльяферро, узрев просвет, откашлялся и заговорил:
– Я, кстати, видел сегодня Гордона. Пытался залучить его завтра к нам на яхту. Он, скажем так, не в восторге. Хотя я заверил его, что мы все будем ему рады.
– Да он, я думаю, поедет, – сказал Фэрчайлд. – Он же не дурак отказываться. Она несколько дней будет его кормить.
– Он за свое пропитание заплатит втридорога, – сухо заметил семит. И, отвечая на взгляд Фэрчайлда, пояснил: – Гордон еще не вышел из подмастерьев. Ты-то уже.
– А, – ухмыльнулся Фэрчайлд. – Да, меня она, пожалуй, исчерпала. – И обернулся к мистеру Талльяферро: – Она его навещала? Втюхивала ему эту поездку лично?
Мистер Талльяферро спрятал свой легкий ретроспективный конфуз за подожженной спичкой:
– Да. Заходила сегодня под вечер. Я был у него.
– Какая умница, – похвалил семит, а Фэрчайлд с интересом переспросил:
– Правда? И что Гордон?
– Ушел, – кротко сообщил мистер Талльяферро.
– Сбежал от нее, ась? – Фэрчайлд коротко переглянулся с семитом. Засмеялся. – Ты прав, – признал он.
И снова засмеялся, а мистер Талльяферро сказал:
– Надо бы ему поехать. Я подумал, может, – робко, – вы бы помогли мне его уломать. Вы же будете с нами, а ваше… э… прочное положение в творческом мире…
– Не, пожалуй нет, – решил Фэрчайлд. – Если надо переменить человеку мнение, от меня толку мало. Я, пожалуй, вмешиваться не буду.
– Однако, – не отступил мистер Талльяферро, – эта поездка правда поможет его работе. И, кроме того, – вдохновенно прибавил он, – тогда у нас будет полный состав. Романист, художник…
– Меня тоже позвали, – замогильно вставил юный блондин.
Мистер Талльяферро принял его в общий круг с покаянной многословностью:
– Ну разумеется, поэт. Я как раз собирался упомянуть вас, дорогой друг. Даже два поэта, еще Ева У…
– Я – лучший поэт Нового Орлеана, – с замогильной воинственностью перебил тот.
– Да-да, – поспешно согласился мистер Талльяферро, – и скульптор. Понимаете? – обратился он к семиту.
Тот встретил его настойчивый взгляд благодушно, ничего не сказав. К нему повернулся Фэрчайлд.
– Ну-у, – начал он. А затем: – Что думаешь?
Семит глянул на него мельком:
– Думаю, что Гордон нужен нам всенепременно.
Фэрчайлд снова ухмыльнулся и поддержал:
– Да, пожалуй, ты прав.
12