– Слышь, Гусь, а когда будет готово?
Он поднял лицо; лезвие ножовки застыло в воздухе. Брат и сестра были двойняшками: в ее линии подбородка проглядывало что-то маскулинное, и что-то женственное – в его.
– Да господи боже, – вскричал он, – отстань от меня, а? Уйди, одерни юбку. Тебе не надоело ногами махать?
Из-за угла неслышно выступил мулат в накрахмаленном пиджаке. Оба подняли голову, и он молча отвернулся.
– Ладно, Уолтер, – сказала сестра.
Но тот уже удалился. И они удалились следом, оставив сигарету испускать неколебимый дымок и слабый запах тлеющих прутьев в снотворный воздух.
9
болван болван у тебя работа о проклятая от бога проклятая и забытая форма фигуры хитроумно в поту добытые до простоты хитроумные фигуры из хаоса удовольствия больше чем от хлеба в брюхе форма гефсиманской грезой безумца сотворенная на теле хаоса le garçon vierge[13] души ороговевшей от целесообразности о рогоносец насмешки.
Пакгауз, док – лишенный перспективы правильный прямоугольник. Плоский, как картонка, а над ним, спроецированные под смутным неподвижным углом на простор посветлее и на небо, не столь неизбежное и усталое, – мачты сухогруза, прикорнувшего в доке. Форма и целесообразность, повторил про себя Гордон. Или форма и случайность. Или случайность и целесообразность. Под ними, в густом мраке пакгауза, где прежде потели и вкалывали люди, сквозь пустоту, недавно грохотавшую грузовиками, среди густых переспелых ароматов со всех концов земли – кофе, и канифоли, и пакли, и фруктов, – в окружении призраков он держал путь дальше.
Набухал корпус сухогруза, бак и ют темно вздымались, крутые, плотные, рассекали поле зрения, вздымали свои надстройки к небесам. Невидимая река неустанно плескалась о корпус – баюкала его, прикидываясь морем, – и о сваи пристани. Берег и река зигзагом тянулись вдаль, как тела двух темных сновидцев, что уснули, изогнувшись в обнимку; а далеко-далеко, напротив Алжир-Пойнта, кучкой еще тлеющих углей на ветру мигали набережные огни. Гордон остановился, облокотился на парапет пристани, посмотрел в воду.
звезды у меня в волосах у меня в волосах и бороде я коронован звездами иисусе своей рукою аутогефсимания темно высечена из чистого пространства но не твердого нет нет вялое погрязшее плодоносное и порченое безмятежное трагическое тело женщины что зачинает без наслаждения рожает без боли
что я скажу ей болван болван у тебя работа у тебя нет ничего проклятый нетерпимый и нечистый вдобавок согрей свои клятые кости виски сойдет или стамеска и молот любая черт бы ее белка согревается в клетке ну так давай же давай израфель[14] восстал застигнутый врасплох сородичем за стогом стойкость превратится в спичечный огонек погашенный маленьким белым животом где это я видел как-то раз кизил не белый но кремовый кремовый как сливки что ты ей скажешь горькой и новой как солнцем опаленное пламя горькая новая две шелковистые улиточки где-то у нее под платьем розово ороговели но противятся о израфель я навощу тебе крылья тонкой без запаха влагой ее чресл волосами сердце твое задушу болван болван проклятый и забытый от бога
Он запрокинул голову и оглушительно расхохотался в своем одиночестве. Голос его темным валом морским накатил на стену позади него, затем отливом отступил к смутной бесформенной реке, постепенно затих… а затем с другого берега его безрадостно передразнило эхо и тоже затихло. Он зашагал дальше по темной пристани в ароматах канифоли.
А вскоре подошел к пролому в черной, бездонной монотонности стены, и стена вновь обрела чистый и неизбежный формальный смысл, резко обозначившись против городского света. Он отвернулся от реки, и вскоре над ним нависли товарные вагоны, черные и угловатые; а дальше на путях, гораздо дальше, чем казалось, сиял и пыхтел паровоз, и стальные волокна, ускользавшие от него прямо под ноги и мимо, были как раскаленные прожилки темного древесного листа.
Низко в небе висела помятая луна, отчасти захватанная и стертая, как старая монетка, и он пошел дальше. Над бананами и пальмами, лишенные перспективы, в жарком небе вздымались шпили собора. Смотришь сквозь высокую ограду на площадь Джексона, как будто в аквариум: сырая и статичная туманно-абсентовая зелень всех оттенков, от чернильно-черной до тонкой и остекленевшей серебристой опушки на гранатах и мимозе, – точно коралл в море, где нет приливов, – а между ними, как медузы на привязи, плавают тусклые круглые фонари, раскаленные, но будто не испускающие света; и в самом центре, в гротескной неподвижности своего прыжка, Эндрю сияет нимбом слабых отсветов, словно его тоже недавно намочили.
14