Он наконец отворил дверь, и они вошли, тут и там расселись, а сам он опустился на колени и выволок из-под койки тяжеленный чемодан.
– Она весьма богата, да? – спросил с койки майор Эйерс.
Семит, как это за ним водилось, успел завладеть единственным креслом. Гордон спиной привалился к переборке, высокий, пообносившийся и надменный.
– Денег куры не клюют, – ответил Фэрчайлд. Из чемодана он добыл бутылку, поднялся и торжествующе поднес ее к свету. – У нее плантации, что ли, какие-то, да, Джулиус? Первые поселенцы, в таком духе?
– В таком, – подтвердил семит. – Но сама она с севера. Южанка по мужу. Лично я считаю, что это все и объясняет.
– Объясняет? – переспросил Фэрчайлд, раздавая стаканы.
– Долгая история. Потом как-нибудь расскажу.
– Чтоб ее объяснить, короткой не отделаешься, – отозвался Фэрчайлд. – Майору Эйерсу, кстати, вернее ставить на нее, чем на торговлю слабительным. Я бы, глазом не моргнув, променял производство патентованных микстур на собственные плантации.
– Но ему придется убрать с дороги Талльяферро, – заметил семит.
– А Талльяферро всерьез на нее зарится?
– Если нет, это он зря, – ответил семит. – Я бы не сказал, что у него на нее прямо-таки виды, – поправился он. – Он просто всегда рядом, сам того не сознавая, – естественная препона любым чужим поползновениям.
– Свобода и торговля слабительным или плантации и миссис Морье, – вслух задумался Фэрчайлд. – Я прямо даже и не знаю… А вы что скажете, Гордон?
Гордон подпирал переборку, замкнувшись, особо не вслушиваясь, в глубинах горького и надменного одиночества своего сердца наблюдая фигуру странную и новую, как пламя, вихрящуюся, безголовую, безрукую, безногую, но очнулся, едва прозвучало его имя.
– Давайте выпьем, – промолвил он.
Фэрчайлд наполнил стаканы; у всех напряглась верхняя губа.
– Неплохой отклик на любое жизненное происшествие – как охотничий возглас сквайра Вестерна,[23] – сказал семит.
– Да, но свобода… – начал было Фэрчайлд.
– Пей свой виски, – велел ему тот. – Пользуйся, пока можешь, теми крохами свободы, что одни тебе и достанутся. Свобода от полиции – величайшая свобода, какой можно требовать или ждать.
– Свобода, – сказал майор Эйерс. – Единственная свобода – она на войне. Все заняты – кто дерется, кто медалей добивается, кто удобной койки, никто тебя не донимает. Самураи, охотники за головами – выбирай на вкус. Грязь и слава или обрывок ленточки на чистеньком мундире. Грязь, и самопожертвование, и дорогой виски, и Англия, битком набитая вашими скотскими экспедиционными войсками. Вы, правда, были получше канадцев, – признал он, – вы-то не кишели кишмя. Анекдот, а не война, э?.. Я вот красненькие люблю, – поведал он. – Штабные петлицы стоят двух нагрудных: с обоих боков видать. Однако в мирное время орденские ленты хороши.
– Но даже мир не может длиться вечно, – прибавил семит.
– Этот еще подержится. Нельзя же прямо сразу новую войну. Слишком многие отвертятся. Регулярные подсуетятся, мигом разберут все теплые местечки – на последней войне, знаете, поднаторели; а остальные упрутся рогом и больше никуда не пойдут. – Майор коротко поразмыслил. – Прошлая была такая, что пролетариат вконец разлюбил воевать. Перестарались. Как артист, который заполнил сцену до отказа – аж видать, что за кулисами.
– Ваши по части литья пуль тоже были горазды, – сказал Фэрчайлд.
– Каких пуль? – переспросил майор Эйерс.
Фэрчайлд объяснил.
– Но мы не платили, – ответил тот. – Мы только медальки раздавали… А хороший виски, да?
– Хочешь, – сказала Дженни, – уберу ее к себе в каюту?
Пит нахлобучил ее на макушку, слегка повернув голову и жестко склонив против ветра. Ветер выедал сигарету прямо у него изо рта; Пит прикрылся ладонью, как щитом, и курил так.
– Да не надо, – ответил он. – И куда ты ее уберешь?
– Да куда-нибудь. Просто куда-нибудь уберу.
Ветер лез ей под платье, облеплял ее тканью, и она откинулась назад, ухватившись за поручень, а ветер облепил тканью ее бедра. Застегнутый Питов плащ раздул полы с разрезами.
– Да, – сказал Пит. – Я и сам могу убрать, коли захочу… Осторожней, кис.
Дженни снова подтянулась к поручню. Он доставал ей до груди, но если зацепиться ногами за нижний леер, можно приподняться, и она, перегнувшись через поручень молодым животом, наклонилась над самой водой. Вода раздвигалась, пенилась: белизна блекла от молочного жада до прежней синевы, и над ней, рассеиваясь мельчайшей дробью, взлетали мелкие брызги.
23
…