На ночь решили остановиться в деревне на пригорке, состоявшей из двух десятков крытых соломой хат.
Подъехали к крайней, огороженной жердями, с журавлем колодца во дворе, Ковалев, спрыгнув с телеги, громко позвал:
– Хозяин!
Дверь хаты со скрипом отворилась, вышел пожилой мужик в солдатском ватнике и на протезе, проковылял к воротам.
– Разреши остановиться на ночь с ранеными, отец.
– Отчего же, заезжайте, – кивнул тот. – Только хата у меня маловата, размещайтесь в стодоле[16]. Там у меня и немного сена имеется, чтобы подстелить.
Телеги въехали во двор, остановились у низкого бревенчатого строения, раненые, помогая друг другу, стали выгружаться.
– Небогато у тебя, дядя, – обозрел Рогов запущенную усадьбу. – Где ногу потерял?
– Отшибло на германской, такая вот незадача, – тяжело вздохнул мужик.
– А вон там кто живет? – показал на соседнюю, под гонтом[17] хату с крытым двором.
– Мироед, – неприязненно блеснул глазами хозяин. – Отсиделся в тылу гад.
– Ну-ну, – поправил Рогов бескозырку и вразвалку пошагал к воротам.
Когда всех раненых уложили на расстеленное сено (хозяин принес лошадиную попону с драным тулупом), матрос появился в дверном проеме.
– Щас будет ужин, – подмигнул фельдшерице, поившей одного раненого водой из кружки.
Спустя короткое время появился мордастый дядька с полной цибаркой[18] молока и чем-то завернутым в холстину, а за ним такая же мордастая баба, несущая парящий чугун бульбы[19].
– Все нормально, командир, – перехватил взгляд ротного матрос. – По доброму, так сказать, согласию.
– Ясно, – ответил тот, снаряжая барабан нагана.
– Ну, так мы пойдем? – насупился дядька, поставив ведро на лавку и опустив рядом сверток.
– Идите, – тряхнул чубом матрос.
Накормив раненых, задули каганец[20] и, отдав девушке тулуп, устроились рядом. Сквозь щелястую крышу в фиолетовом небе мигали звезды, где-то на другом конце деревни лаяла собака.
– Слышь, Ковалев, а ты кем был на гражданке? – закинув руки за голову, спросил Рогов.
– Готовился стать учителем.
– А я в Юзовке рубал уголь в шахте. Короче, темнота. Ты после войны кем хочешь стать? – повернулся набок.
– Буду учить детишек грамоте.
– А вот я снова подамся на флот. Уважаю дисциплину и всяческую механику.
– Ладно, давай спать, – сказал ротный и закрыл глаза. Снилось ему Полесье и летящие в сини аисты.
На другой день, встав пораньше, напоили коней, а вышедшему проводить хозяину подарили трофейного коня, – владей, папаша.
– Ну, спасибо, хлопцы, – расчувствовался тот. – А то я как раз безлошадный.
– Да чего там, – махнул рукой Ковалев.
Выехали со двора, тронулись дальше. В полдень, изрядно натрясшись, въехали в Невель.
Это был небольшой город рядом с белесым озером, город с каменными и бревенчатыми домами, церковью, а также небольшим вокзалом. У высокого, в два этажа здания в центре, где находился госпиталь, командиры простились с ранеными, пожелав скорейшего выздоровления. Вскинув на плечи вещмешки, направились через площадь на вокзал, откуда с путевыми обходчиками на дрезине прикатили в Великие Луки. Через город шли поезда в Москву и обратно. Здание вокзала было забито до отказа, командиры прошли по перрону к штабелю шпал, сели на лежавшую сбоку шпалу, перекусили. В сторону Пскова без остановки прошел воинский состав, в открытых дверях теплушек виднелись морды лошадей и стояли кавалеристы.
– Не иначе, перебрасывают к нам, – проводил Рогов его глазами.
– Похоже, – согласился Ковалев.
Подошли три красноармейца с винтовками и красными повязками на рукавах.
– Куда следуете, товарищи? – поинтересовался старший.
– В Москву, – достал Ковалев мандат и протянул старшему патрульному. Тот развернул листок, пробежав глазами вернул.
– Понятно.
– Послушайте, братва, – поглядел Рогов снизу вверх, – поезд на Москву скоро будет?
– Через час, а то и два, – прогудел один из патрульных, здоровенный бугай в драной папахе. – У вас, ребята, того, закурить не будет?
Ковалев отсыпал ему горсть махры, все трое свернули цигарки, закурили, а потом старший сказал:
– Вы к вагонам не бегите, пустой номер, там как селедок в банке. Попробуйте на тендер к машинисту. Глядишь, и пустит.
Затем патруль, скрипя гравием, пошагал дальше, а они, прислонившись спинами к нагретым солнцем шпалам, задремали.