— Нет. Слушай, Чеслин. Ты тяжело заболеешь, если не будешь есть. Я велю принести тебе супа, и ты должен его проглотить.
— Спасибо, сэр. Но я совсем не чувствую вкуса еды. Да мне и не позволят ее съесть.
— Зачем ты рассказал матросам о своем ремесле?
Некоторое время Чеслин не отвечал, лишь тупо смотрел на доктора.
— Видно, пьян был. Ихний грог был жуть какой крепкий. Но никогда не думал, что они так обозлятся. Хотя жителям Карборо и его окрестностей оно тоже не нравилось.
В эту минуту засвистали к обеду, и жилая палуба, располагающаяся позади парусиновой перегородки, которую поставил Стивен, чтобы хоть как-то прикрыть лазарет, наполнилась гвалтом голодных людей. Впрочем, гвалт был упорядоченным: каждая обеденная группа из восьми матросов устремлялась к своему месту, появлялись столы, подвешенные к бимсам, деревянные миски, наполненные солониной (еще одно доказательство, что сегодня четверг) и горохом приносили с камбуза, грог, который мистер Пуллингс только что смешал в кадке для питьевой воды возле грот-мачты, бережно, словно святыню, спустили вниз, и все убирались с пути, чтобы и капли не пропало.
Перед Стивеном тотчас образовался коридор; он проходил мимо улыбающихся лиц и приветливых взглядов с обеих сторон. Он заметил несколько человек, которым утром смазывал мазью спины. У них были удивительно веселые лица, в особенности у чернокожего Эдвардса, чьи белые зубы резко выделялись в полумраке; заботливые руки убрали с его дороги скамью; юнгу с силой крутанули вокруг своей оси, чтобы тот «не смел поворачиваться спиной к доктору — где твои долбаные манеры?». Добрые люди, такие приветливые лица, но они губят Чеслина.
— У меня в лазарете имеется любопытный случай, — сказал он, обращаясь к Джеймсу, с которым они сидели, переваривая свиной пудинг с помощью стакана портвейна. — Он умирает от истощения; вернее, умрет, если мне не удастся побороть его апатию.
— Как его зовут?
— Чеслин, у него заячья губа.
— Я его знаю. Из шкафутового отряда, первая вахта. Ни рыба ни мясо.
— Да? А между тем в свое время он оказывал важные услуги мужчинам и женщинам.
— Какие именно?
— Он поедал их грехи.
— Боже мой!
— Вы пролили свой портвейн.
— Вы мне расскажете о нем? — спросил Диллон, вытирая вытирая ручеёк вина.
— Зачем? Это примерно так же, как и у нас. Когда человек умирал, посылали за Чеслином. На груди у покойника лежал кусок хлеба; Чеслин съедал его, принимая на себя грехи умершего. Ему совали в руку серебряную монету и выгоняли из дома, провожая плевками и швыряя вдогонку камни.
— А я-то думал, что ныне это всего лишь басни, — произнес Джеймс.
— Нет, нет. Дело обыкновенное, хотя об этом никто не рассказывает. Но кажется, моряки относятся к таким вещам гораздо хуже остальных. Он проговорился, и на него тотчас накинулись. Обеденная группа выгнала его. Остальные с ним не разговаривают, не разрешают ему ни есть, ни спать рядом с ними. Физически с ним все нормально, но если я ничего не предприму, примерно через неделю он умрет.
— А вы велите привязать его и выдайте сотню ударов плетью, доктор, — отозвался казначей из своей каюты, где он занимался счетами. — Когда в период между войнами я служил на торговом судне, которое ходило в Гвинею, так вот были негры, которых называли то ли вайды, то ли вайду, и которые мерли дюжинами в Золотом Треугольнике от одного лишь отчаяния, что их увезли из родных краев и от друзей. Многих мы спасли тем, что по утрам хлестали их кнутом. Но сохранить жизнь этому малому не станет актом милосердия, доктор. Все равно в конечном счете его задушат, свернут шею или выбросят за борт. Моряки могут смириться со многим, только не с Ионой[61]. Он словно белая ворона, которую остальные заклюют насмерть. Или альбатрос. Поймайте альбатроса — сделать это легко с помощью линя — нарисуйте ему на груди красный крест, и его собратья вмиг разорвут его на части, не успеет пройти и склянки. Мы немало развлекались таким образом у мыса Доброй Надежды. Матросы ни за что не разрешат этому малому трапезовать вместе с ними, даже если наша миссия продлится полсотни лет. Правда ведь, мистер Диллон?
— Никогда, — произнес Джеймс. — Скажите мне, во имя господа, зачем он поступил на флот? Ведь он поступил добровольцем, а не был завербован насильно.
61
Библейский пророк, который не захотел выполнять поручение Бога и бежал на корабле, в наказание за это корабль попал в бурю.