— Мне редко доводилось есть что-то вкуснее, — отозвался доктор. — Тем более в море. — Джек пригласил к себе французского кока с «Санта Лючии», добровольца-роялиста, и стал набирать вес, как премированный бык. — Вы тоже держались весьма оживлённо.
— Это было явным нарушением военно-морского этикета. За столом у капитана принято говорить лишь тогда, когда к вам обращаются, и со всем соглашаться. Развлечение малоприятное, но таков обычай. И потом, я считаю, что он представляет короля. Но мне показалось, что я могу не обращать внимания на этикет и постараться вести себя скорее как гражданское лицо. Вы знаете, я был не вполне справедлив к нему, напротив, — добавил Диллон, мотнув головой в сторону «Софи», — так что с его стороны было весьма любезно пригласить меня.
— Он действительно любит призы. Однако захват призов не главная его цель.
— Вот именно. Хотя, замечу между прочим, не все это понимают, но он вредит себе. Например, я не думаю, что матросы осознают это. Если бы их не держали в ежовых рукавицах строгие офицеры, боцман и констапель, а также, должен признать, этот самый Маршалл, то мы бы хлебнули с ними горя. И такая опасность по-прежнему существует: призовые деньги кружат голову. От призовых денег до воровства и грабежа один шаг. Такое не раз уже бывало. А где грабеж и пьянство, там жди дезертирства и бунта. Мятежи всегда вспыхивают на тех кораблях, где дисциплина или слишком ослаблена, или чересчур строга.
— Вы ошибаетесь, полагая, что матросы не понимают капитана. Даже необразованные люди прекрасно разбираются в таких тонкостях. Вы когда-нибудь сталкивались с тем, чтобы у деревенских сложилось ошибочное мнение о ком-то? И как раз проницательность начинает пропадать вместе с получением малейшего образования, примерно как это происходит со способностью запоминать стихи. Есть же ученые головы, которые не могут выучить и двух стихотворных строк, а я знавал крестьян, которые могли прочитать наизусть две-три тысячи. Но неужели вы действительно считаете, что дисциплина у нас ослабела? Удивительно это слышать, хотя я так плохо разбираюсь в морских делах.
— Нет. С тем, что обычно называют дисциплиной, у нас очень строго. Я имею в виду совсем другое, так сказать, промежуточные условия. Офицеры повинуются командиру потому, что он сам кому-то повинуется. Дело не в личностях, на какой бы ступени они ни стояли. Если он не повинуется, то цепь ослабевает. Эту мрачную картину я рисую безо всякого желания. Наверное, тот бедняга армеец в Маоне, о котором я вспоминал, заразил меня этой своей моралью. С вами часто случается так, что за обедом веселишься черт знает как, а за ужином удивляешься, зачем Господь создал этот мир?
— Случается. Но какая тут связь с армейцем?
— Мы повздорили из-за призовых денег. Он сказал, что все это несправедливо. Он был очень зол и очень беден. Но считал, что мы, флотские офицеры, служим только ради этого. Я сказал ему, что он неправ, а он ответил, что я лгу. Мы пошли к садам, которые тянутся вдоль верхней части набережной. Со мной был Дживонс с «Имплакабл». Два взмаха — и все кончено. Бедный, глупый, несчастный малый: наткнулся прямо на мое острие. В чем дело, Шеннаган?
— Ваше высокоблагородие, бочки наполнены.
— Заткните потуже, и отнесем их к воде.
— Прощайте, — произнес Стивен, поднимаясь.
— Выходит, мы с вами расстаемся?
— Пойду, пока не слишком стемнело.
Было действительно темно, но не настолько, чтобы не отыскать тропу. Она вилась, то и дело пересекая ручей. Судя по всему, по ней часто ходили ловцы лангустов, а также несчастные, ищущие в источнике исцеление от мужского бессилия, и прочие странники. Протянув руку, он схватился за ветку, чтобы выбраться из глубокого места. Ветка была отполирована множеством рук.
Стивен поднимался все выше и выше, упиваясь теплым ароматом сосен. Вдруг он очутился на голой скале и внизу, поразительно далеко, увидел шедшие на веслах шлюпки, буксирующие за собой череду почти затонувших бочонков, напоминавших лягушачью икру. Затем тропа снова скрылась среди деревьев, и он шел меж ними до тех пор, пока не оказался среди зарослей тимьяна. Под ногами лежала округлая травянистая поверхность мыса, поднимающегося из леса сосен. Помимо лилового тумана, окутавшего дальние холмы, и яркой желтой полосы неба, все остальные краски исчезли. Но он видел короткие белые хвосты зайцев, убегавших прочь, и, как и ожидал, козодоев, носившихся взад-вперед у него над головой, словно призраки. Стивен сел у огромного камня, на котором были высечены слова: «Non fui, non sum, non curo»[68]. Мало-помалу распуганные зайцы стали возвращаться, и он даже услышал, как на наветренной стороне мыса они грызут тимьян своими острыми зубами. Стивен намеревался просидеть здесь до рассвета, чтобы привести в порядок мысли, если такое возможно: посещение друга (впрочем, вполне реального) было всего лишь предлогом. Безмолвие, покой, эти бесконечно родные запахи и тепло земли были сейчас нужны ему как воздух.
68
Меня не было, меня нет, мне все равно (лат.) Обычная надпись на надгробном камне, означающая «Пришел из ниоткуда и уже ушел».