В половине пятого утра Стивена разбудил взволнованный мистер Смит: Абель Блэк, марсовый, вахта правого борта, у которого была самая обыкновенная трещина в малоберцовой кости (в темноте споткнулся о неправильно поставленное ведро), вот-вот лопнет. С тех пор как его перевели в лазарет, у него наблюдалась задержка мочи, но по совершенно другой причине – из-за обычного образования камней; но он был застенчивым человеком и, находясь вдали от своих товарищей, лежа между двумя неизвестными матросами из ютовой команды левого борта, сначала не стал упоминать об этом, а во время ночных вахт он не любил беспокоить врачей, и теперь эта скромность привела его к поистине неудобной ситуации. Стивен хорошо знал это состояние, часто сопутствующее другим типичным недугам моряков; он также привык иметь дело с удивительно непоследовательными и сложными предрассудками моряков; и, справившись с ситуацией на некоторое время, он вернулся в постель. Но уснуть не смог, потому что как раз в тот момент, когда он уже забрался в свою койку, которая легко покачивалась, какой-то грозный голос внутри него произнес: "Мэтьюрин, Мэтьюрин, ты уже один раз изрядно надоел бедному Джеку Обри своим скучным рассказом о Мишеле Адансоне много лет назад, полчаса болтая с таким же серьезным, даже восторженным видом, пока он сидел там, улыбаясь, вежливо кивая и приговаривая: "О, в самом деле?" и "Подумать только". Как тебе не стыдно! Можешь теперь краснеть, но это делу не поможет. Твою совесть это не успокоит".
Он не мог вспомнить, на какой долготе или широте это было, и даже в каком океане, но как наяву слышал звук своего собственного увлеченного голоса, который звучал все громче и громче, и вежливые ответы Джека[135].
– Часто ли я так делаю? – спросил он сам себя в темноте. – Это привычка, Боже упаси, или только мой преклонный возраст? Он такой милый, хорошо воспитанный человек, просто душка; но простит ли когда-нибудь мое сердце ему это моральное преимущество?
Наконец он заснул, но, когда проснулся, воспоминание по-прежнему было с ним, ясное и отчетливое. Чтобы развеять его, он с особой тщательностью умылся, побрился – в конце концов, было воскресенье, – и вышел на палубу подышать свежим воздухом. К его удивлению, по левому борту вообще не было видно суши, и небольших судов тоже было не видать. Эскадра теперь состояла из двухдечных линейных кораблей и фрегатов, и все они выстроились в удивительно четкую линию на равном расстоянии друг от друга, двигаясь на юго-запад под брамселями при ветре на траверзе. Пока он стоял на палубе, мичман доложил о скорости судна:
– Восемь узлов и половина сажени, сэр, с вашего позволения; а мистер Вудбайн считает, что течение движется прямо на восток со скоростью в целый узел.
Вахтенный офицер, мистер Миллер, что-то ответил, но Стивен пропустил это мимо ушей, поскольку его внимание было полностью поглощено порывом ветра, донесшим запах тостов, бекона и, возможно, только что зажаренной летучей рыбы.