– Как будто я какой-то дикарь, неспособный отличить добро от зла, а воскресенье от обычных дней недели, – воскликнул он; но его негодование было смягчено осознанием того, что сегодня утром он на самом деле встал со своей койки, не подозревая об этом важном событии, и что побрился он чисто случайно. – И все же я бы очень скоро это понял, – продолжил он. – Атмосфера на борту военного корабля в воскресенье совершенно особая.
Так оно и было на самом деле: пятьсот или шестьсот человек мылись, брились или их брили, переплетали косицы своим закадычным друзьям, натягивали чистые койки, надевали лучшую одежду, чтобы пройти смотр по отрядам, а затем послушать церковную службу, и все это в большой спешке, в очень тесном помещении с высокой температурой и влажностью, как в курятнике, еще и после того, как они привели корабль и все, до чего можно было дотянуться, в состояние образцово-показательной чистоты, если оно было деревянным, и блеска, если металлическим.
Англиканский аспект воскресного дня не затрагивал Стивена, в отличие от ритуальной чистоты и порядка: когда капитан Пуллингс и его первый лейтенант, мистер Хардинг пришли, чтобы осмотреть лазарет, то он, его ассистенты и санитар были "трезвы и должным образом одеты", их начищенные до блеска инструменты были разложены по местам, а пациенты неподвижно лежали в своих койках. Кроме того, он должен был участвовать в обеде, который кают-компания давала капитану, но это должно было произойти только после того, как была оборудована церковь: над шканцами натянули тент, флаг на оружейном ящике служил кафедрой, с которой произносил молитвы и проповеди капеллан, если он был на корабле (на "Беллоне" его не было), или сам капитан, хотя капитан вполне мог бы предпочесть чтение статей устава военно-морского флота. Таким образом, после осмотра лазарета у Стивена было время подняться на ют, откуда ему открылся прекрасный вид на почти сотню морских пехотинцев, выстроившихся в идеальном порядке во всем великолепии алой формы и сияющего металла, а также на длинные, несколько менее стройные ряды моряков, чистых и подтянутых, стоявших в вольных, непринужденных позах, по всей палубе от носа до кормы. Это зрелище всегда доставляло ему определенное удовольствие.
Во время самой службы он присоединился к другим католикам, которые с четками читали молитву святой Бригиты на баке; они были всех возможных цветов и происхождения, и некоторые иногда терялись из-за необычного количества "аве", но, откуда бы они ни были родом, их латынь была узнаваемо одинаковой; возникало ощущение чего-то домашнего, и они пели с приятным единством, а с кормы доносились англиканские гимны и псалмы. Обе службы закончились примерно в одно и то же время, и Стивен вернулся на шканцы, обогнав капитана Пуллингса, когда тот направлялся в малую каюту, где он жил, по необходимости уступая капитанское помещение коммодору.
– Ну что, Том, – спросил он. – значит, вы пережили это испытание? – Как капитан "Беллоны", он только что прочитал матросам одну из коротких проповедей Саута[139].
– Да, сэр, как вы сказали, каждый раз это дается немного легче, но иногда я жалею, что мы не просто шайка злобных язычников. Как бы я хотел сейчас просто выпить и поесть.
Наконец начавшийся обед оказался на редкость вкусным, и почти целый час, прежде чем офицеры "Беллоны" и их гости сели за стол, с суши дул горячий ветер – горячий, но поразительно сухой, так что их форма больше не липла к телу, а аппетит разыгрался на удивление сильно.
– Это начало сухого сезона, – сказал Хьюэлл, обращаясь к Стивену через стол. – Эти два ветра будут сменять друг друга неделю или две, а потом, осмелюсь сказать, наступит настоящий харматтан, палубу покроет коричневая пыль, и все будет трескаться, и это будет продолжаться до самого Благовещения.
Разговор зашел о сухом времени года, ведь оно гораздо лучше, чем сезон дождей, потом о том, как приятно утолять сильную жажду, и вскоре Стивен, повернувшись к своему соседу справа, лейтенанту морской пехоты с "Великолепного", сказал, что восхищается стойкостью солдат в любых условиях, когда они неподвижно стоят на посту под палящим солнцем или в лютый холод, а также маршируют, разворачиваясь и двигаясь в обратном направлении с такой идеальной регулярностью.
– Есть что-то удивительно привлекательное в этом самообладании, – или, можно сказать, почти полном самоотречении, – в этой строгой, ритмичной точности, в барабанном бое, топоте ног и звоне оружия. Имеет ли это какое-то отношение к войне или нет, я не могу сказать, но само зрелище меня восхищает.
139
Роберт Саут (1634–1716) - английский церковный деятель, известный своими воинственными проповедями и латинской поэзией.