Софи воспитывалась в такой строгости, что у нее не было четкого представления о том, как вообще делаются дети и как они рождаются, пока она не узнала об этом на личном, ошеломляющем опыте. Поэтому одной из перемен в матери, которая удивляла ее больше всего, был этот сильный, почти навязчивый, а иногда и совершенно особый интерес – неодобрительный, конечно, – к тому, кто с кем лег или хотел лечь в постель. Этот интерес полностью разделяла миссис Моррис, так что они вдвоем часами могли обсуждать детали любого нового судебного процесса по прелюбодеянию. Она как раз думала об этом, когда услышала, как ее мать сказала:
– ...поэтому, конечно, я взяла двуколку и поехала с Бриггсом, который правил весь путь по этой крутой каменистой дороге до Бархэма. Она пыталась мне отказать, но я настояла на своем: сказала, что хочу увидеть ребенка, в конце концов, собственную внучатую племянницу, мою плоть и кровь. Поэтому она меня впустила. Мне показалось, что для вдовы простого лейтенанта она была одета слишком дорого, да и чепчик у нее был вызывающий: по-моему, у нее есть некоторые претензии на шикарный внешний вид. Ну, так вот, скажу я вам, хорошенько я ее расспросила: какая была ее девичья фамилия? У кого она работала в Новом Южном Уэльсе? Учила ли она игре на арфе? Игра на арфе – это же так благородно. Когда именно состоялась эта странная – я не сказала "предполагаемая", – свадьба? Она была уклончива и давала короткие, неудовлетворительные ответы, и когда я сказала ей об этом, заметив, что ожидала большей открытости, она просто выставила меня за дверь. Но я не позволю, чтобы меня так унижала девчонка с доходом не более пятидесяти фунтов в год, а то меньше, и я сказала, что вернусь. В отсутствие Дианы я имею право следить за воспитанием и благополучием этого ребенка. И если окажется, что она неблагонадежна, я ее удалю из этого дома. Я поговорю со своим поверенным, и я скажу, что...
– Ты забываешь, мама, – сказала Софи, когда этот поток слов иссяк. – ты забываешь, что доктор Мэтьюрин является законным опекуном своей дочери.
– Доктор Мэтьюрин, доктор Мэтьюрин – ох, ох, – сегодня здесь, а завтра там; его не было по меньшей мере шесть недель. Он не может следить за благополучием своего ребенка, – сказала миссис Уильямс. – Я устрою так, чтобы меня назначили опекуншей.
– Мы ожидаем его завтра днем, – сказала Софи. – Его комната готова, и он останется здесь, а не в Бархэме, чтобы быть поближе к эскадре в эти последние важные дни.
Стивен ехал в сторону Эшгроува, мрачный после долгой и безуспешной поездки на cевер и рассерженный после остановки в Бархэме, где он услышал о варварском поведении миссис Уильямс. Но все же в его душе светил яркий луч надежды. В Бархэме, в маленькой квадратной комнате наверху, выходившей окнами на теперь уже почти пустые конюшни, Диана хранила многие из его бумаг и образцов; это была небольшая, сухая комната, где для них были хорошие условия. По другую сторону коридора, в комнате, иногда называемой детской, хранилось множество неиспользованных кукол, лошадка-качалка, обручи, большие цветные мячи и тому подобное; и пока он сидел, перебирая эти бумаги и листки гербария, собранного в Ост-Индии и отправленного домой из Сиднея, он услышал голос Падина, доносившийся из комнаты напротив.
Когда Падин говорил по-ирландски, он заикался гораздо меньше – почти совсем не заикался, если не нервничал, – и теперь говорил настолько бегло, насколько это было возможно:
– Вот так-то лучше, благослови Господь удачный бросок, чуть выше, о, проклятый вор, он пропустил, а вот и четыре, а теперь давай пять, славный святой Кевин, у меня самого пятерка...
Само по себе это было вполне обычным делом. Будучи один, Падин часто разговаривал сам с собой, когда бросал кости или бабки или починял сеть. Стивен не столько прислушивался к его голосу, сколько осознавал присутствие этого привычного, приятного звука, но внезапно он замер, вздрогнув и выронив лист бумаги. Он был готов поклясться, что услышал слабый детский голосок, крикнувший "Двенадцать!" или что-то очень похожее. "Двенадцать", конечно же, по-ирландски. С величайшей осторожностью он встал и приоткрыл дверь, подперев ее с обеих сторон книгами.
– Ну, как тебе не стыдно, Бригги, милая, – сказал Падин. – Нужно говорить "do dhéag". Послушай еще раз, хорошо? A haon, a do, a tri a ceathir, a cuig, a sé, a seacht, a hocht, a naoi, a deich, a haon déag, a do dhéag[36] – звучит как "йиа, йиа". Ну, давай, a haon, a do...