– Отличные новости, Стивен. У нас будет "Лавр", двадцать два орудия, один из новых легких фрегатов, удивительно быстрый, и командует им Дик Ричардс. Вы же его помните, Стивен?
– Несчастный парень, так сильно страдавший от прыщей, что его прозвали Пятнистый Дик? Разумеется, помню. Довольно сложный был случай, но добрый молодой человек.
– Он самый. Я учил его артиллерийскому делу: он был отличным командиром носового орудия, а его орудийные расчеты были лучшими на корабле, и это на лучшем корабле во всем океане. Я уже весь извелся. Я видел так много эскадр, которые уже были сформированы, но потом задерживались в порту, задерживались бесконечно, дата отплытия откладывалась снова и снова, а затем, когда офицеры уже погрузили на борт все припасы, скажем, на шесть месяцев плавания, эскадры распускали, от всего плана отказывались, а коммодора отправляли обратно в ряды обычных капитанов, и он был вынужден просить милостыню на улице, потратив последние гинеи на золотые галуны для контр-адмиральского мундира.
– Так когда же мы отплываем?
– Стивен, прошу вас, не будьте так неосторожны. Французские шпионы могут увидеть всю эту суматоху и сообщить об этом с помощью бесчисленных контрабандистов, но пока никто вслух не называет точную дату, министерство чувствует себя в полной безопасности. Я могу только сказать, что нельзя терять ни минуты. Вам следует тотчас заняться медицинскими припасами, и да хранит вас Бог.
– Господа, – обратился Стивен к своим помощникам в их великолепном новом лазарете, светлом, хорошо проветриваемом, с вместительными аптечными кабинетами по левому и правому борту. – я полагаю, мы закончили принимать сурьму, ипомею и камфару, восемь метров валлийских льняных бинтов и двенадцать метров более тонких, которых нам хватит на первый месяц; остались жгуты, ртуть и небольшой список противоядий, которые Бил пришлет завтра. Это наши официальные запасы. Но я от себя добавил кое-какие успокоительные, – они находятся в ящичках слева, – а также коробку с сухим бульоном, который несравненно лучше того просроченного столярного клея, который поставляет отдел снабжения флота, и упаковку моей особенной асафетиды[59]. Ее привозит для меня один турецкий купец; и, как вы, возможно, заметили, несмотря на то, что она хранится в мочевом пузыре осетра, это, безусловно, сорт с самым острым и по-настоящему зловонным запахом, известным человеку. Ибо вы должны знать, господа, что, когда моряк принимает дозу лекарства, ему приятно сознавать, что его действительно лечат; если вы добавите пятнадцать гран или даже меньше этого ценного вещества, то матрос в полной мере ощутит этот лечебный запах, и никаких сомнений не останется: природа человеческого разума такова, что в этом случае пациент получает гораздо большую пользу, чем могло бы принести само лекарство, если бы оно было лишено этого зловония.
– Позвольте спросить, сэр, где мы ее будем хранить?
– Ну, мистер Смит, – ответил Стивен. – Я думаю, в каюте мичманов ее едва ли кто-то заметит.
– Но мы же сами там живем, – воскликнул Маколей. – Мы там живем и спим, сэр.
– Вы будете удивлены, обнаружив, как быстро перестанете замечать эту вонь, как быстро привыкнете к тому, что слабые умы называют неприятным запахом: точно так же, как вы привыкаете к качке. А вот этот второй сверток, коллеги, представляет собой вещество гораздо более ценное, чем самая тошнотворная асафетида, или даже, возможно, чем хинин, ртуть или опиум. Его пока нет ни в лондонской, ни даже в дублинской фармакопее, но скоро оно будет вписано золотыми буквами в обе, а также и в фармакопею Эдинбурга, – Он открыл маленькую плетеную корзинку из тростника, cнял оберточную бумагу, а затем два слоя бледно-зеленого шелка. Его помощники внимательно посмотрели на сухие коричневые листья, лежавшие внутри. – Эти высушенные коричневые листья, господа, – продолжил Стивен. – собраны с перуанского куста Erythroxylon coca. Я не считаю, что это панацея, но утверждаю, что они обладают очень большой эффективностью в случаях меланхолии, болезненной подавленности духа, рациональной или иррациональной, и беспокойного состояния ума, которое так часто сопровождает лихорадку. Они приносят эйфорию и чувство благополучия, во всех отношениях намного превосходящие те, которые дает опиум, и при этом не вызывают той неприятной зависимости, с которой мы все так хорошо знакомы. Следует признать, что они не способствуют сну, в отличие от опиума, – хотя могу добавить, что это самый нездоровый сон, – но, с другой стороны, пациент не нуждается во сне, ведь его разум остается поразительно спокойным и ясным.