По мере того, как тянулась ночь, его охватывало нерациональное беспокойство, как это бывает во мраке, когда жизненные силы и мужество, способность рассуждать и здравый смысл покидают человека; временами он утешал себя мыслью, что есть ведь Бригита и что она теперь их свяжет, а иногда ему казалось, что Диана совершенно не подходила на роль матери, и ему хотелось выпить когда-то так любимой настойки, чтобы облегчить душевные муки. Конечно, теперь у него был заменитель в виде листьев растения кока, которые очень ценились в Перу за спокойную эйфорию, вызываемую их жеванием; но у них был большой недостаток – они полностью прогоняли сон, а сон был тем, чего он сейчас хотел больше всего на свете.
Но в какой-то момент он все же, очевидно, заснул, поскольку гулкая дробь барабана боевой тревоги вырвала его из сладостных глубин. Несмотря на долгие годы, проведенные в море, он во многих отношениях оставался совершенно сухопутным жителем, но у него было несколько навыков, выработанных на военно-морской службе. Почти все они были связаны с его работой судового хирурга, и теперь, еще до того, как его разум полностью осознал, что происходит, ноги сами понесли его к лазарету, находившемуся на нижней палубе в носовой части корабля. Поскольку в душном, зловонном треугольном закутке, который он занимал, было холодно и сыро, он лег в одежде, так что ему оставалось только надеть фартук, чтобы быть готовым к работе. В лазарете он застал своего санитара, крупного и очень сильного уроженца Манстера[10] по имени Падин, который говорил почти исключительно по-ирландски, за перетаскиванием двух сундуков под большим фонарем, служивших в качестве операционного стола.
– Да пребудут с тобой Бог и Дева Мария, Падин, – сказал он по-ирландски.
– Да пребудут с вашей честью Бог, Дева Мария и святой Патрик, – ответил Падин. – Будет ли вообще битва?
– Одному Богу известно. Как Уильямс и Эллис?
Это были два пациента на койках у правого борта, с которыми сидел Падин. Они в шутку устроили дуэль на массивных железных ядрах с длинными ручками, которые, раскалив докрасна, матросы опускали в ведра с дегтем или смолой, чтобы расплавить их без риска возгорания.
– Теперь они трезвы, сэр, и раскаиваются в содеянном.
– Я осмотрю их, когда мы все подготовим, – сказал Стивен, начиная раскладывать пилы, скальпели, лигатуры и жгуты. К ним присоединился Фабьен, его ассистент, а за ним две маленькие девочки, Эмили и Сара, которые только что проснулись и были бы сонно-розовыми, если бы их кожа не была очень черной. Давным-давно их нашли на острове в Меланезии, все остальные обитатели которого погибли от оспы, занесенной китобойным судном, и поскольку они были тогда слишком больны и несчастны, чтобы самим позаботиться о себе в этой превратившейся в склеп деревне, Стивен забрал их с собой. Они не присутствовали при самых страшных операциях, которые ему иногда приходилось проводить, но их маленькие, нежные руки были удивительно подходящими для перевязок. Они ухаживали за теми, кто был прооперирован, и за выздоравливающими; они также очень помогали доктору Мэтьюрину в его частых вскрытиях животных, поскольку не проявляли ни малейшей брезгливости. Они совершенно забыли язык родного острова Свитинг, если не считать нескольких считалочек, но прекрасно говорили по-английски, причем на шканцах использовали изящные и правильные фразы, а на нижней палубе употребляли гораздо более приземленные выражения.
Вместе они раскладывали все материалы, которые могли понадобиться во время операции и после нее: корпию, бинты, шины, хирургические инструменты – фиксаторы, скальпели и ретракторы, – и мрачные приспособления вроде кляпов и обтянутых кожей цепей. Когда все это было разложено в должном порядке, чтобы самое необходимое оказалось под рукой хирурга в нужный момент, а на него самого надели фартук, они уселись и внимательно прислушались, пытаясь разобраться в общем беспорядочном шуме воды вдоль борта корабля, бурлящего водоворота с наветренной стороны руля и вибрации натянутого такелажа, которая передавалась на корпус, чтобы услышать хоть что-нибудь, что могло бы подсказать им, что происходит. Но ничего нельзя было понять, и напряженность постепенно начала спадать. Девочки сидели на палубе за пределами круга яркого света от фонаря и молча играли в игру, в которой вытянутая рука изображала лист бумаги, камень или ножницы. Стивен прошел к своим пациентам, осмотрел их и спросил, как у них дела.