Еще она варила бульон. Стоило только кому-то захворать, Демьяновна немедленно нарисовывалась на пороге в своем запятнанном годами байковом халате с оторванными пуговицами и с кастрюлей, к которой прилипали руки. Чуть ли не силой она вливала в рот несчастному больному ложку несъедобного пойла и уходила довольная, оставив на столе кастрюлю. В период эпидемии гриппа концентрация бульона в местной канализации достигала такого уровня, что около люков во дворе собирались желтые вонючие лужи. Прохожие скользили на замерзших желтых пятнах и незаслуженно материли ни в чем не повинных дворовых собак. Дворник ругался и засыпал лужи песком, но на следующий день они появлялись снова – и так до конца эпидемии.
Соседи пробовали не возвращать кастрюли, но Демьяновна начинала использовать и другие подручные средства, включая чайник и таз для стирки белья. Бульон из таза отдавал хлоркой, зато лучше спускался в туалете.
С утра Демьяновна отправлялась по квартирам в поисках очередного захворавшего. В некоторых дверь просто не открывали, гробовым голосом Левитана говоря, что они закрыты на карантин по случаю бубонной чумы или оспы. Демьяновна устраивала засаду на участкового врача во дворе и, как профессиональный шпион, выспрашивала адреса и явки. Врачиху стали подкупать, прося не раскрывать диагноз и адрес.
А потом Демьяновна стала забывать выключать плиту, путать имена соседей, заговариваться. Бывало, открывала газ, чиркала спичкой и уходила в коридор, обжигая пальцы и забывая зажечь конфорку. Соседи забили тревогу – оставлять ее одну стало небезопасно. Дежурили по очереди. По ночам Демьяновна перестала спать и ходила по коридору в ночнушке, бормоча на разных языках несвязанные друг с другом слова. Иногда садилась прямо на пол и дремала, пока утром ее не подбирали сердобольные соседи. С трудом нашли адрес дочери, отбили телеграмму, пока ждали ответа, Демьяновну пришлось отправить в Куйбышевскую больницу. Через десять дней приехала дочь, но мать в сознании уже не застала.
Только перед самым концом Демьяновна открыла глаза и сказала:
– Сi alvenis…[4]
Выходит, правду говорили: знала она эсперанто.
Поминки были тихие. Собрались соседи, дочка плакала, винила себя, что поздно приехала, ее для вида успокаивали, но в глубине души осуждали.
А потом комнату освободили, часть вещей дочь увезла, что-то разобрали соседи, часть выбросили на помойку. Туда же отправили и старую кастрюлю для бульона, и проржавевший чайник. Дверь парадной скрипела, заедала, не хотела выпускать старый комод, пришлось снимать ее с петель.
Дверь эта, как и все двери старых домов, была свидетелем и участником любых событий. Она радостно хлопала, приветствуя новорожденных и молодоженов, громыхала, впуская и выпуская вечно спешащих мальчишек, предупредительно скрипела, чтобы успели отскочить друг от друга целующиеся парочки, бесшумно захлопывалась, провожая в последний путь.
Наша, на Воинова, была с норовом и иногда заедала.
Помню, однажды я долго безнадежно дергал ее, и тут кто-то из мальчишек пинком ноги распахнул дверь изнутри. Дверь поддалась и со всего размаху ударила меня по лицу, да так, что я захлебнулся собственной кровью вперемешку с молочными зубами. Мальчишки, конечно, испугались и убежали. Я кое-как забрался по лестнице, меня подташнивало, голова кружилась, из расквашенного носа ручьем текла кровь.
Дверь в квартиру открыла баба Геня…
В рекордные минуты приехавшая скорая не знала, за кого хвататься: то ли заниматься моим носом, то ли вызывать кардиологическую помощь для бабушки, то ли психиатрическую и милицию – для дедушки, который метался по лестнице с отверткой, угрожая найти и убить Расула за неисправную дверь.
Пару молочных зубов и старый замок вырвали с корнями.
В ноздри и дверные петли еще некоторое время капали, соответственно, лекарство и машинное масло, но, увы, и нос, и дверь так и остались навсегда слегка перекошенные, и поэтому первый хлюпал, а вторая хлопала, особенно громко и жалобно – вслед навсегда покидающим дом обладателям ордеров на отдельную квартиру.
Счастливчики гордо шествовали по лестнице, демонстративно брезгливо переступали через лужу у подъезда, снисходительно махали ручкой старушкам на лавочке и садились в грузовик или в такси, прижимая к себе настольную лампу или узел с вещами, чтобы пару часов трястись навстречу отдельной благоустроенной квартире в скучных однотипных новостройках.
Покидая старые коммуналки, мы были абсолютно счастливы, перед нами открывались новые горизонты, казалось, что от порога собственной квартиры начинается какая-то новая дорога, легкая и беззаботная.