Всю неделю Ирина ходила задумчивая, ни с кем своими переживаниями не делилась. Тетя Надя сунулась было за помощью к Диане, чтобы та разговорила дочку, но и ей Ира отвечала уклончиво и неопределенно.
В следующую субботу она пришла к училищу одной из первых и долго ждала у железных ворот, когда наконец дежурные впустят стайку промерзших девушек в ярко освещенный гардероб училища. В этот вечер она отказывала всем, хотя они с Андреем ни о чем и не договаривались и она даже не знала, есть ли у него девушка.
От одной этой мысли ей становилась не по себе. Когда же Андрей вырос как из-под земли, сердце Иры на секунду сбилось, а потом она доверчиво положила левую руку на жесткий погон курсанта Сирина.
Потом они гуляли в его увольнительные, потом пришли на Пестеля знакомиться с родителями, а потом она приняла предложение руки и сердца, даже особо не раздумывая, как что-то само собой разумеющееся.
Подали заявление во Дворец бракосочетания на Краснофлотской набережной, как положено, получили приглашение, а в нем – талоны в магазин для новобрачных: на кольца, две простыни, две наволочки, два двуспальных пододеяльника, одну скатерть и четыре полотенца. Если повезет, можно было купить немецкий бюстгальтер и белые югославские туфли.
Таки повезло, купили, но с одним маленьким нюансом: размер обуви у Ирины был тридцать седьмой, а туфли были только тридцать шестого размера. Пришлось Ире познать несчастную судьбу Золушкиных сестер, которые пытались натянуть маленькую туфельку, чтобы соответствовать стандартам принца. Что только ни делали: наливали в туфли спирт, подкладывали вату, даже аккуратно разбивали задник молотком.
Короче, в туфли Ира кое-как втиснулась, но ногти после свадьбы посинели и через два месяца сошли. А гипюровое платье оказалось впору, только слегка подкоротили.
Первый день отмечали в «Октябрьской» у Московского вокзала. Столы были расставлены под большое декольте[5], между ними сновали юркие официанты с подносами дежурного оливье, украшенного кляксой не самого свежего майонеза. На столах, как и положено, была нарезка мясная, рыбная, заливное и даже маленькие пиалки с микроскопическим плевком красной икры.
Тетя Надя тщетно пыталась сверить с важным мэтром количество еды, но вскоре отчаялась доказать, что заплатили за гораздо большее количество – как ни старайся, а он все повернет по-своему. Тем более, что недостаток закусок с лихвой компенсировался избытком спиртного, принесенного хозяевами праздника.
Чтобы гости не скучали и не забыли зачем собрались, тетя Надя настояла на тамаде. И тут им очень повезло: не без участия всемогущей Дианы вести свадьбу уговорили известного не только в Ленинграде, но и за его пределами Эдика Гурвича.
Много лет назад маленький Эдичка впервые вышел на сцену детского сада в роли то ли зайчика, то ли ежика и настолько хорошо сыграл, что в восторг пришли все: не только воспитатели и его папа и мама, но и прочие родители. А ведь обычно взрослые на утренниках смотрят только на своих детей, до слез умиляясь, даже если чадо просто бессловесно стоит на сцене, изображая елочку или грибок.
Потом Эдичка выступал и в школьной самодеятельности, повысив свой уровень до Гамлета, Ромео и даже молодого Павки Корчагина. Не менее успешно он бренчал на гитаре и даже сколотил ансамбль с непонятным названием «Три клопа на одной стенке». Родители его всячески поддерживали, не понимая, что сами роют себе могилу, – они-то думали, что это увлечение не помешает, а даже поможет Эдику поступить в престижный вуз. Так сказать, уравновесит тяжелый пятый пункт[6].
Как гром среди ясного небо прозвучало решение поступать в театральный институт. Родители долго пытались переубедить, что хлеб артиста неблагодарный – можно легко прожить посредственным инженером, врачом, юристом, но если не попасть в струю в искусстве, то артиста ждет забвение, безденежье, одиночество и, наконец, голодная старость. Однако Эдик был непоколебим, поступил и окончил курс театра-студии на Моховой. Он даже умудрился сорвать аплодисменты на выпускном спектакле, но потом ни в один столичный театр его не взяли. Он помыкался в домах творчества на периферии да и вернулся опять в Ленинград, посрамленный и не очень понимающий, как жить дальше.
Тут подвернулся случай. Заболел или запил ведущий какого-то запланированного мероприятия, и один из бывших сокурсников вспомнил, что Эдик вел студенческие капустники. Пригласили его попробовать. Вечер удался, шутки ведущего были искрометны и тонки, гости не скучали, никто даже не напился и не подрался. Гонорар оказался много больше того, что Эдик зарабатывал за месяц в провинции.
6
Пятым пунктом в советских анкетах шел вопрос о национальности. Отсюда расхожее выражение «инвалид пятой группы».