— Там, в Черных горах, люди совсем другие. Когда я туда попадаю, мы друг друга не понимаем… У меня было два брата. Младший пошел в матросы и уехал. Его убили в Дакаре во время драки… но старший, Гаспар, дома. И мы не понимаем друг друга, а ведь он мне брат. И не потому, что он говорит на местном наречии. Я своего языка не забыл. Но то, что он говорит, и, пожалуй, еще больше то, чего не договаривает… Мне кажется, у него на меня зуб за то, что родители сделали для меня, а для него не сделали… да, не сделали… Ты думаешь, я могу с ним говорить о политике? Он встает, берет кнут, сплевывает, ему больше по сердцу разговаривать со скотиной… для скотины у него всегда слова находятся…
Валье помнит, как лупил его в детстве Фирмен, когда они играли на улице, как он, Гильом, чтобы щегольнуть перед другими мальчишками, стащил трость отца, которую тот вырезал в войну четырнадцатого года… Он верил в своего старшего брата, как в господа бога, а брат вступил в Коммунистический союз молодежи. В то время Фирмен работал учеником у Виснера. Для отца главное было профсоюзное единство, он не хотел примириться с мыслью, что он и сыновья могут быть в разных профсоюзах. Это было в тридцать первом году, во время походов безработных. События тридцать четвертого года решили все: молодежь не осталась в стороне. С тех пор и шрам у него, у Гильома, на лице. Все было очень просто. Ему было восемнадцать лет в ту памятную ночь девятого февраля, когда они с отцом пришли на бульвар Мажанта. Там к ним присоединились и социалисты. Он как сейчас видит человека, который, взобравшись на скамейку, держал речь. Чуднó, из рассказов Устрика выходит, что у его матери, да и у него самого было такое чуждое, такое непонятное Гильому желание: быть не тем, кем ты есть. Для них, для Валье — для обоих братьев и для отца, — вопрос был только в одном: Всеобщая конфедерация труда или Унитарная конфедерация труда[195]. Но попробуй один из них, Фирмен или он, заикнуться, что они не хотят больше быть рабочими, уж и влетело бы им от папаши по первое число! Да это даже в голову не могло прийти! Не быть больше рабочим… Мы мечтаем о таком мире, где рабочие будут иными, но все-таки рабочими… Мать Устрика только о том и думала, чтобы ее любимый сыночек не крестьянствовал, как она, а сам Устрик сейчac сказал, что не хотел бы видеть своего сына учителем! Гильом вспомнил товарища, которого послали учиться в федеральную партийную школу. А потом он стал партийным работником. Когда ему пришлось уйти с завода, для него это было трагедией, да, трагедией! А ведь работал он на химическом производстве, очень вредном для здоровья…
— Нечего сказать, хороши. Приперлись! Куда теперь идти? Пожалуй, лучше вернуться обратно, той же дорогой — здесь не пройдешь. Не видишь разве — колючая проволока!
Гильом встрепенулся. Вот задумался-то: ничего не слышал, что говорил Устрик. Устрик рассказывал о матери. Он, должно быть, сильно любит свою старушку. — Вот как, тут не пройти? Боишься штаны порвать? — По ту сторону проволоки рос частый кустарник. Трава доходила им до плеч, над головой вились рои мух. Река тут же, рядом, очень близко. Подняться вверх по течению, и все. Небо совсем заволокло.
— Ну, а как же ты в конце концов стал коммунистом?
Должно быть, Устрик только и ждал этого вопроса. Стоит дать им повод — и таким охотникам поговорить, рассказать о себе, удержу не будет. Пока Устрик говорил о крестьянах, о своей жизни в деревне, Валье слушал и понимал. Но теперь, когда пошел рассказ про экзамены, про споры, которые он вел с товарищами об СССР, про то, чем у них набита голова, про все эти вопросы — как это по-ихнему? — проблемы… Выходит, Устрик вступил в партию именно потому, что перестал быть крестьянином, потому, что стал интеллигентом. А для Гильома все было наоборот: для него партия была его классом, логикой его класса. Она была утверждением его класса, но только Гильом так бы не выразился. Устрик мог думать: останься я тем же, кем был мой отец, — я бы не стал коммунистом. Деклассированный, что и говорить. А вот его старик, все равно, как бы он там ни путал — может быть, потому, что работал в такой маленькой мастерской, где хозяин недалеко ушел от рабочего, — будь он у Виснера, как Фирмен, он обязательно поступил бы так, как Фирмен. Гильом был твердо убежден, что он просто нашел ту дорогу, которую искал его отец. Ведь не остался же старик у Блюма… А какой окольный путь проделал Устрик, прежде чем прийти к пролетариату! Может быть, и в самом деле в наше время все дороги, как говорится, ведут в Рим… А кроме того, теперь у нас есть ясная цель. Видишь, куда идешь. Есть такая страна, где это уже существует. Не то что раньше, когда это были только мечты. Так что все их проблемы…
195
Была создана в 1923 году революционными элементами в профсоюзном движении Франции. В 1936 году добилась ликвидации раскола в профсоюзном движении Франции и объединения всех профсоюзов во Всеобщую конфедерацию труда (ВКТ). —