— Так ты считаешь, что на «Девушек» можно положиться…
— Почему же нет? Разумеется, на тех, кого мы хорошо знаем. Нечего кривиться. Со временем сам убедишься… Особенно после сегодняшних известий!
— Надеюсь, вы не об этом толковали в сквере?
— Конечно, нет. Мы обсуждали пакт. Знаешь, разъяснения оказались далеко не достаточны…
— Да, — признал он, — перед отъездом я отметил кое-какую неустойчивость…
— Одна девушка… да ты ее знаешь — брюнеточка такая, некоторое время жила недалеко от нас, — так она меня спросила, справедливая это война или несправедливая?
— А ты что ответила?
— Конечно, несправедливая! — Вдруг она сердито поджала губы и ударила его по руке. — Я тебе рассказываю такие важные вещи, а ты… — Он смотрел на нее сияющими от счастья глазами. Положение было не из веселых, а между тем, он никогда не был так счастлив. Вот она какая, его детка! — Что же так изменило мою детку? — и он ласково гладил пышные белокурые волосы, спускавшиеся на маленький лоб. Потом он вдруг понял, что это нехорошо, ему стало стыдно… опять он впадает в прежний грех: недоверие к женщинам… Морис уже как-то отчитывал его за это и был прав. Он поспешил оправдаться: — Я говорю «изменило» — но это не значит, что я сию минуту впервые заметил это. Понимаешь, детка, я вспомнил Монтрейский сквер и какой ты была тогда, в первые наши встречи… так вот, с тех пор ты шагнула далеко… кто же мне так изменил мою детку? — Она прижалась к нему, положила голову на его плечо и, полузакрыв глаза, прошептала, точно заветное признание: — Партия…
После отъезда Бернадетты, которую артиллеристы, по выражению Барбо, любезно «препроводили» в Каркассон, Сесброн почувствовал себя еще более одиноким. Конечно, у него были книги. В его лачужке, которую поднявшийся ветер, казалось, собирался сокрушить, сквозь свист бури, спешившей передать Средиземному морю привет Атлантики, доносились из-за картонной перегородки громкие стоны старушки, замученной ревматизмом: — Ох, ноги мои! Святые угодники, ноги! — Но Люсьен все же перечитал теоретические труды, которые привез с собой, и, кроме того, ему пришлось проштудировать две-три медицинские книжки, а также «Устав полевой службы», чтобы как-нибудь не попасть впросак… Он велел произвести генеральную уборку в лазарете, что отнюдь не было лишним. Несмотря на протесты Бесьера, он закатил по хорошей порции английской соли тем двум, что маялись животом, а тому, что кашлял, прописал банки. Из эскадрона в лазарет поступил солдат, которого лошадь лягнула в живот; его уложили в постель. Но главное — чтоб выскребли помещение. Бесьер не переставал ворчать. Местный персонал был совершенно потрясен тем, что его заставляют так трудиться.
В игре лучше всего узнаешь людей. Под вечер Сесброн сыграл партию в шары с артиллеристами. Посмотрим, как он себя покажет. Он был неопытный игрок, но играл с увлечением. Он все делал с увлечением. Это была мальчишеская черта его характера. Мегр был плохой игрок и спорил из-за каждого удара; все время приходилось измерять расстояние между шарами травинкой или щепкой… Сравнение было в пользу Люсьена. Он первый прыскал в кулак, угодив шаром совсем не туда, куда надо. Партнер его, правда, был недоволен, но как тут сердиться? При этом Сесброн заметно совершенствовался в игре. Прямо удивительно, какой у него глазомер, у этого доктора.
За обедом Барбо донимал его русскими. Раз дамы нет, значит, можно поговорить о политике… И капитан завел длинный разговор об исконных союзниках Франции, о европейском равновесии… Вы уверены, доктор, что русские выступили бы во время Мюнхена, если бы Бенеш обратился к ним за помощью? Эффект получился совсем иной, чем ожидал Барбо. Но больше всего их удивляло, что коммунист говорит «боши»[224]! Правда, он объяснил, что это у него вырывается невольно.
Из деликатности беседовали о внешней политике, о политике в мировом масштабе и — в чисто теоретическом плане — об упразднении собственности. Простите, мы вовсе не стоим за упразднение собственности… Как? Что вы? Объясните, Сесброн… — Мы стоим за частную собственность, когда она является плодом труда и бережливости. — Они недоверчиво покачивали головой: — Если бы все коммунисты были похожи на вас, доктор…
Но никто даже не заикнулся о решении правительства, которым полны были все газеты, и о полицейских операциях неслыханного масштаба, которые сразу же начались по всей стране.
224
Бош — презрительное прозвище немцев во Франции. Из французского языка проникло в другие. —