— Что, не узнаешь? — спросил он. — Ломбар…
Ломбар, Ломбар… Кто это? Ах да, член муниципалитета или что-то вроде в одном из восточных пригородов.
— А я и не знал, что ты в нашем полку, — сказал Барбентан.
— Брось заливать! — прыснул со смеха Ломбар. — Ты меня видел еще в Куломье, и даже нагишом. На медицинском осмотре встретились: меня как раз доктор выслушивал, а ты зашел к нему поговорить о чем-то. Не повезло мне: как ни пыхтел, как ни сопел, все-таки не освободили.
— Извини, что я не узнал тебя. Вероятно, как раз оттого, что ты был в костюме Адама…
Оба засмеялись. Но Арман чувствовал какое-то недоверие. Он никогда не любил развязной фамильярности между членами партии. Ломбар сразу пустился в пространные рассказы о своей полковой жизни. Он служил во второй роте под началом капитана Местра. — Это все свинья Авуан… Что ж, твой полковник так и не даст нам смотаться отсюда? Говорят, ты его любимчик…
Ну и язык у него, подумал Арман.
— Ошибаешься, — ответил он с важным видом, — подымай выше: мне сам Гамелен приятель…
— Шутки в сторону! Ну ладно, ты не можешь оказать мне протекцион? Больно охота драпануть из армии. Сдохнешь раньше времени в этом воинстве!
— Слушай, что ты таким грубияном стал? В ячейке, наверно, ты так не разговаривал. Нет, вряд ли я смогу оказать тебе такую услугу.
— Погоди, — сказал Ломбар, — я тебе покажу одну штукенцию…
Он вытащил из кармана сложенную газету. Это был «Попюлер». Арман удивился. Ломбар не дал ему даже просмотреть заголовки и ткнул пальцем в «хронику военной жизни» на последней странице. В заметке, напечатанной петитом[296], говорилось об их полке: Авуана обвиняли в невыполнении приказов военного министерства, так как он задерживает в части солдат призыва одиннадцатого года; затем выводили на чистую воду интендантского офицера, который наживался на солдатском рационе, кормил людей тухлым мясом и так далее. Ломбар хохотал во все горло: — Здорово, а? Крепко щелканули! Что скажешь?
— А ты читал, что напечатано на первой странице о Финляндии?
— Финляндия — дело пустое. Заметка-то какова! Разумеется, это я им сообщаю… Наловчился… у меня там есть приятель…
Барбентан поморщился: — «Попюлер»… как тебе не противно?
— Ну так что? А где ж, по-твоему, еще пропустят такие вещи? И как-никак удар по военщине. Наши-то господа офицеры читают «Попю», и полковник, и Готие, и прочие. Бесятся, гадают: кто это мог написать?
Арман покачал головой. Он бы на это не пошел. А может быть, он не прав? И как знать, уж не сказывается ли здесь его относительно спокойное положение. Ведь он все-таки офицер. Иногда трудно разобраться, что хорошо, что дурно. Но уж, во всяком случае, если выбирать между полковником и Леоном Блюмом, полковник лучше. И Арман сказал: — Ты разве не понимаешь, что содействуешь их демагогии?
— Ну, чего там! Стара песня. «Юманите»-то уж нет! В новой обстановке нужна новая тактика…
И тут Ломбар привел цитату, заявив, будто это слова Ленина, но Арману цитата показалась странной. Однако он не успел спросить, откуда Ломбар ее взял: в конце переулка появился Ватрен. Собеседники отпрянули друг от друга.
Адвокат посмотрел на них, прищурив выпуклые глаза с тяжелыми веками: солдат и офицер разошлись в разные стороны, как будто между ними ничего и не было.
Ватрен пожал плечами: «Догадаться нетрудно, — подумал он, — это ведь не пустыня Гоби».
В полку росло раздражение против Авуана. Его ругали за все неполадки. За все придирки офицеров. За скверную пищу. За скверную погоду. За дырявые башмаки. Большую роль тут играли офицеры. Когда солдаты ворчали, офицеры все валили на Авуана. В разговорах между собой они честили полковника на все корки. К тому же их возмущали последние циркуляры Даладье, где предлагалось отправить по домам всех лейтенантов запаса старше пятидесяти лет, всех капитанов старше пятидесяти пяти и майоров старше шестидесяти лет… Да-с, очень просто: всех отправят восвояси. Но Бозир успокаивал: это только пугают, мало ли было всяких циркуляров… мыльные пузыри, только и всего. Можно спорить, пустить в ход связи, у кого они есть… Нет, право, кто же тогда у нас останется? Готие это не коснется, а Местра — пожалуй… О Сиври говорить нечего. Больше всех возмущался майор Наплуз; он метал громы и молнии. Он подписал обязательство на все время военных действий — и знать ничего не желает. Никакая статья этого обязательства не предусматривает одностороннего его расторжения. Это просто нечестно.
296
Петит (от фр. petit — маленький) — один из наиболее распространённых типографских шрифтов. Широко применяется при наборе основного текста газет и журналов. —