От президента республики? Надевая в гардеробе пальто и шляпу, Мало впервые осознал президента республики не только как автомат для поклонов. Лебрен… Чорт побери! Лебрен ведь приспешник Англии! А Рейно… Просто голова идет кругом! Ромэн, ты это понимаешь? Лебрен… Висконти глубоко вдохнул ночной воздух. — Ты, право, чудак! Людям не обязательно любить друг друга только потому, что они представляют одни и те же интересы! Я всегда доказывал… наперекор марксистам, что в чувствах людей имеются такие иррациональные начала, которые не подведешь ни под одну теорию. Хороша ночь! И темная же! Знаешь ты, что где-то на свете существуют люди, которые сейчас вглядываются в эту тьму и дрожат, что с минуты на минуту перед ними разверзнется ад. А мы тут толкуем: Рейно, не Рейно… Комедия! Сущая комедия! Как поживает Раймонда? Очень мучается? Вот ее мне жалко. А твой Даладье, извини, вызывает у меня только улыбку! Кстати, сегодня утром ведь начинается процесс коммунистов, а правительство как раз пало…
— Ничего не пало, — попытался возразить Мало, — почти все голосовавшие были за него.
Висконти громко расхохотался. Они уже подошли к его квартире на набережной Малакэ.
— Послушай, как я потащусь домой к чорту на кулички? — сказал Мало. — И если Раймонда наконец уснула…
— Ты хочешь зайти?
— Если можно. Я подремлю в кресле…
Дверь отворилась. Висконти втолкнул приятеля в вестибюль. — Поскорее бы нас разгромили, тогда хоть выспимся.
— Что ты сказал? — испуганно спросил Мало. И Висконти повторил: — Я сказал: поскорее бы нас разгромили, тогда хоть выспимся!
Прошло около четырех часов с тех пор, как депутаты легли спать, а английские летчики вернулись к себе на базы после бомбежки немецкого острова Сильт, на границе с Данией. В нескольких сотнях метров от того дома, где Доминик Мало храпит под голубым оком одного из творений Модильяни, полиция занимает все подступы к Дворцу правосудия.
Бернадетта Сесброн пришла с Жюльеттой Фажон. Из сорока четырех обвиняемых — налицо тридцать пять; их родные собрались у закрытых дверей зала заседаний. — Здравствуй, Ги[407]… — Этот рослый юноша — сын Проспера Моке[408], депутата от семнадцатого округа. — Что же ты не в лицее? — А про пасхальные каникулы ты забыла, Бернадетта? — И почему до сих пор не впускают? Вы читали газеты? Подробностей еще быть не может, все произошло очень поздно, но министерство пало — это факт!.. Да что вы! Ну, когда же наконец впустят? Адвокатские тоги — защитники обвиняемых просят родных набраться терпения. Дверей, правда, еще не открывали, но, между нами говоря, зал уже на три четверти полон. Что? Кто же там? Да все, верно, шпики. Нет, ты слышишь, Жюльетта? Как не слышать!
Семьи тридцати пяти обвиняемых — это целая толпа, в ней чувствуется возбуждение — не столько тревога, сколько нервный подъем. Адвокат Левин сказал Бернадетте: — Важнее всего — не допустить слушания дела при закрытых дверях… А тут, конечно, только этого и будут добиваться… — При закрытых дверях? Что за гнусность! Ведь это вопрос их чести, их доброго имени! А разве можно положиться на тех, кто успел уже заполнить зал шпиками, специально отряженными для этой цели?
За окнами серое небо, равнодушный Париж, где отставленные министры спят тяжелым сном в своих квартирах. Что такое? — сердится Монзи. Зачем его будят? Как? Заседание кабинета? Да оно назначено на одиннадцать, а сейчас нет девяти! Председатель совета министров надумал собраться на час раньше. Самому Даладье, верно, не спалось, а до других ему нет дела. Впрочем, все уже было, по-видимому, решено. Заседание на улице Сен-Доминик провернули в полчаса. Председатель совета министров, ознакомившись с результатами ночного голосования, пришел к выводу, что количество полученных им голосов не позволяет ему впредь руководить делами государства. Шотан высказался в том же духе: правительство подало в отставку, подтвердив то, о чем уже пять с половиной часов назад сообщили утренние выпуски газет.
Прошло с полчаса после того, как в военном трибунале адвокат Марсель Виллар заявил протест против отказа Даладье и Бонне явиться в качестве свидетелей. Они были вызваны защитой, но уклонились, сославшись на то, что являются членами правительства, и на императорский декрет от 1812 года. Председатель палаты Эррио мотивировал свой отказ парламентской неприкосновенностью, хотя сам же этот блюститель парламентских привилегий отдал в октябре распоряжение арестовать депутатов, с которыми не желал сталкиваться в прениях.
407
Моке, Ги (1924–1941) — молодой французский коммунист, вошел в историю как один из символов французского Сопротивления. Во время Второй мировой войны он был взят в заложники нацистами и расстрелян в ответ на нападения на немцев со стороны французского Сопротивления. В 1946 году его именем были названы улица и станция метро в Париже. В 2007 году Министерство образования Франции своим циркуляром обязало зачитывать в каждой средней школе во Франции «Последнее письмо Ги Моке к его семье» в годовщину его смерти (22 октября). —
408
Моке, Проспер (1897–1986) — французский политик, коммунист. Депутат парламента с 1936 года, входил в состав комитетов по аэронавтике, счетам и экономике, гражданскому и уголовному законодательству. Арестован 10 октября 1939 года, осужден на 5 лет на закрытом заседании 3-го постоянного военного трибунала Парижа 3 апреля 1940 года. Освобожден в 1943 году в Алжире, в 1945–1951 годах был депутатом парламента от департамента Йонны. —