Миновав площадь Пти-Пэр, они выходят на площадь Виктуар. Маринетта останавливается и, должно быть, желая скрыть свое волнение, говорит: — Посмотри, Жерар, какой красивый наш Париж! Жаль только, что его так испоганили торгаши. Повсюду торчат вывески, черные, золотые, огромные буквы на прекрасных домах — весь вид портят. А тут еще какой-то идиотский этаж надстроили. Площадь круглая-круглая, и, по-моему, она даже лучше, чем Вандомская: позабытая какая-то и приходит в запустение. Знаешь, бывают такие заброшенные котята! — И Маринетта смеется чуть принужденно. Лицо у нее совсем детское… — Когда власть будет наша, — продолжает она, делая рукой широкий жест, захватывающий и статую Людовика XIV, и крыши, и расходящиеся лучами улицы, — … когда власть будет наша, мы все здесь по-другому устроим. Вот тогда-то наш Париж станет настоящий красавец!
И сразу же, без перехода, она начинает говорить о декрете. Смертная казнь… Поразительно, как все товарищи встретили эту весть! А ведь они прекрасно отдают себе отчет. Конечно, у некоторых, как они ни бодрятся, должно быть, защемило сердце. Не за себя страшно… Ведь и раньше понимали… Но одно дело — жертвовать собой, другое дело — товарищами. Теми, кому даешь поручение. Нелегко это. Как подумаешь о некоторых наших людях, об их тяжелой жизни… о мужестве. Сломить мужество — вот к чему стремится враг! Хотят нас запугать. Поощрять трусов — такова мораль наших подлых правителей. Да, просто поразительно, как товарищи приняли это известие. Никто не дрогнул, даже молодые, еще не закаленные, те, кто недавно вступил в партию. Одна девушка сказала мне, — а сколько ей может быть лет? — самое большее, двадцать три, — так вот, она сказала: «Смертная казнь? Ну и что же? Чего они этим добьются? Ведь страшней-то уже ничего не придумаешь». А потом, разве не ясно, какой юридический смысл имеет этот декрет? Несколько наших депутатов ускользнуло от лап полиции: Морис, Жак, Дютийель[488], Монмуссо[489], Пери, Ригаль[490], Раметт, Катла[491]. Их, как и всех остальных, приговорили заочно к пяти годам. Но суд судом, а теперь правительство своим декретом осудило их на смерть, понимаешь, — смертная казнь… Это значит: если они схватят Габриэля Пери или Мориса, — смерть. А тут еще провалилась целая организация в районе Пари-Нор; правда, это было до декрета. Да разве они с этим станут считаться!.. Должно быть, кто-то из товарищей совершил оплошность. Но самое замечательное, что полиция бессильна: она доходит до известной точки и натыкается на стену, дальше ей ни за что не пройти… Партия, что бы там ни говорили, если даже заберут еще кого-нибудь из наших, — партия все равно выиграла битву: нелегальные организации теперь существуют по всей Франции. Хотелось бы мне знать, есть ли еще где-нибудь партия, которая сумела бы выдержать такой удар и восстановить все свои связи?
— А ты немножечко не националистка? — спрашивает с улыбкой Маргарита Корвизар.
Маринетта встряхивает кудрявой головкой, словно провинившаяся школьница.
— Не знаю… возможно!
И тут же добавляет очень серьезным тоном: — Я не забываю, что если наша партия проявила такую замечательную стойкость, так это потому, что она изучила опыт большевиков… У нас хорошие учителя. Помнишь, в прошлом году руководство партии подчеркивало в «Юманите», как важно широко распространять «Историю ВКП(б)»? Наши руководители видят далеко. Говорят, что эту книгу написал сам Сталин. Хорошо, что тираж не залежался на складах, а то теперь он мог бы попасть в руки полиции Даладье!
Маргарита с нежностью глядит на свою собеседницу. Работница текстильной фабрики, милое полудетское личико… Тяжелая у Маринетты судьба, особенно, когда вспомнишь мрачные улицы Сент-Этьена, где она выросла. Всегда очень серьезная, а когда ей в чем-нибудь возражаешь, между бровями у нее ложится упрямая складочка. Маринетта, как и многие товарищи, иногда впадает в наставительный тон. У нее это получается даже трогательно… Декрет, смертная казнь — ведь это все угрожает и Маринетте. «Не за себя страшно», — сказала она. Такая молоденькая…
— Главная трудность сейчас с бумагой. Часть бумаги пропала во время сумятицы. Поэтому мы недостаточно широко популяризировали текст последней речи Молотова, с которой он выступил неделю тому назад. Он сказал, что политика СССР — это политика мира, решительной борьбы против всякого расширения конфликта. И что силы реакции стремятся к одному: во что бы то ни стало создать новые очаги войны. В пакете, который я тебе передала, как раз эта речь. Надо постараться распространить ее как можно шире…
488
Дютийель, Мунетт (1910–1996) — французская коммунистка, в 1937 году она вошла в состав комиссии по кадрам ФКП (создана для искоренения информаторов и политически неблагонадежных членов). Участница французского Сопротивления во время Второй мировой войны, обеспечивала связь коммунистических лидеров. Член ЦК ФКП (1945–1950). —
489
Монмуссо, Гастон (1883–1960) — деятель французского рабочего и профсоюзного движения, писатель. В 1925 году вступил во Французскую компартию, был членом её ЦК в 1926–1945 и 1956–1960 годах (в 1932–1945 — членом Политбюро). Один из организаторов Движения Сопротивления на юге Франции. —
490
Ригаль, Альбер (1900–1984) — французский политик, коммунист (с 1924 года). Участник Сопротивления. С его именем связано возрождение газеты «Юманите» в 1944 году. —
491
Кателас, Жан Жозеф (фр. Jean Joseph Catelas; 1894–1941) — французский политик, коммунист (с 1920 года). Депутат парламента с 1936 года, член ЦК ФКП с 1937 года, один из организаторов Движения Сопротивления. Казнен правительством Виши. —