Партюрье испугали не столько речи Анджиолини, сколько их действие на дантиста. Заморыш Фаро всему готов был верить. До войны он практиковал в маленьком городке около Франконвиля и жил в непрестанном страхе перед революцией, разделяя взгляды многих своих пациентов, для которых основой всех их рассуждений служили собственные дачки, грядки с помидорами и кусты выращенных ими роз. Да неужели здешние офицеры, такие, в общем, симпатичные люди, думают так же, как доктор Анджиолини? Надо попытаться что-нибудь выведать у Нуармутье. Но, по правде сказать, Партюрье был никудышный дипломат.
Он отправился с Нуармутье прогуляться в сторону границы. Чутьем, как молодые щенки, они сразу поняли, что могут подружиться. Правда, Нуармутье немного пугал аптекаря рассказами о своих любовных похождениях. Но это отчасти и привлекало. Настала весна, и Партюрье втайне чувствовал, что его добродетельное благоразумие становится шатким. Они брели по берегу канала, глядели на ровную, без единой морщинки, поверхность воды. На другом берегу уже начинали зеленеть деревья. Воздух был чистый, легкий, а небо чуть зеленоватое. У берега пришвартовалась баржа; там хлопотал какой-то смуглый коренастый человек в кожаной безрукавке. На носу баржи стояла женщина и смотрела вдаль — туда, где была Бельгия. Стройная женщина в черном платье; ветер развевал ее широкую сборчатую юбку. Она пела песню низким гортанным голосом. Женщина была молода и по-своему красива. Когда она повернулась и бросила взгляд на военных, остановившихся на берегу, Партюрье подумал: статуя… Но что общего между этими людьми и нами? Право, это совсем особое племя, физически более совершенное. Эта женщина — точно древняя статуя, изваянная вольным ветром, что гуляет над реками. По палубе пробежали наперегонки двое ребятишек и затопали по трапу, который спускался в трюм. Издалека донесся гудок паровоза.
— Уж скорее на испанцев похожи, чем на французов… — сказал Партюрье, а Нуармутье, зашагав в ногу с ним по дорожке, заметил: — Они всегда с теми, на чьей стороне сила… Завтра они с таким же успехом могут стать немцами… — Дома теперь попадались реже, узкая дорожка упиралась в пограничный пост. Вон то дерево растет уже в Бельгии. Это и есть граница? Как-то, право, не верится. Ничего внушительного в ней нет.
— Если б не война, — сказал Нуармутье, — поехал бы я куда-нибудь далеко, в Сирию или в Марокко… Я, конечно, кавалерист… Да только на заводных лошадках мне скакать не по вкусу. Что? Анджиолини? А вы не обращайте внимания на его слова. Наш доктор сердит на англичан из-за Наполеона, — это у них в роду! Да, он, кажется, вступил в партию Дорио… У нас, знаете ли, политикой не интересуются… Разумеется, все стоят за графа Парижского… а как же иначе? — ведь тут все потомки старинных родов: де Версиньи, де Ла Мартельер, де Ла Рош-Тюренн и так далее… О своих взглядах они никогда не говорят, к чему? Это само собой разумеется. Но превыше всего для них — армия… Мы, дескать, рождены для того, чтобы сражаться, рисковать жизнью на поле брани, в открытую… Довольно с нас свинских махинаций, парламентской говорильни. Но согласны мы или несогласны с правителями, а вот увидите, господа, как мы умеем драться и умирать в бою. Право, право, можете мне поверить, доктор-аптекарь. Разумеется, нас пропагандой не возьмешь. Немцы — это немцы, а мы — французы. Этого достаточно, что тут разговаривать! Нечего взывать к таким доводам, которыми стараются убедить людей, не имеющих родины: насчет евреев, фашизма и так далее. К чорту! Все это идиотская брехня. А германская армия все-таки сильна!.. Что перед ней поляки!.. Вы же видели. И, знаете ли, все эти политиканы, все эти профсоюзы, масоны и тому подобное… Как хотите, а нам — я хочу сказать, кадровому офицерству — по духу ближе наши противники… Ремесло у нас одно, потребности одинаковые и одинаковый здоровый уклад жизни военных людей. Мы можем понять друг друга. Что у меня, например, общего с каким-нибудь французским учителем или чинушей из Карпентра или из Клермона? А вот с офицерами рейхсвера[502]… Ладно… Судьба наша — убивать друг друга, но интересно было бы с ними потолковать. Знаете, дружище, что больше всего нам, танкистам, пришлось по сердцу? Одна книга. Интереснейшая книга. Написал ее немецкий генерал Гудериан[503]. Нас с ней знакомили в училище. Вот, скажу я вам, теория!.. Отдай все, и того мало…
На заставе пограничники козырнули двум молодым военным. Сообщили, что у них был разговор с одним бельгийцем. Оказывается, по ту сторону границы два дня стояли мотоциклисты в полной готовности. Но вот только что они получили приказ отойти…
502
Рейхсвер — сухопутные войска Германии в период с 1919 года по 1935 год, ограниченные по составу и численности условиями Версальского мирного договора. Через два года после прихода к власти Адольфа Гитлера, в 1935 году на основе рейхсвера создаются вооружённые силы Германии — вермахт — в нарушение всех ограничений Версаля. С этого момента старое название «рейхсвер» не употребляется. —
503
Гудериан, Гейнц (1888–1954) — генерал-полковник вермахта (1940), генерал-инспектор бронетанковых войск (1943), начальник Генерального штаба сухопутных войск (1945), военный теоретик, автор книги «Внимание, танки! История создания танковых войск» (1937). —