Французов повели в школу, где должен был расположиться санотряд. Вошли в класс. Казалось, отсюда только что выбежали на перемену ребятишки. По низеньким партам видно было, где сидели самые маленькие. Повсюду были разбросаны тетради, на стенах висели географические карты и картинки для «предметных уроков»… Жан взял с парты тоненькую тетрадку в зеленой обложке, развернул ее; по линейкам криво лепились буквы; видно, неумелая ручонка еще плохо слушалась, царапала пером, сажала кляксы… А-ах! Просто невыносимо! Учитель, совсем еще молодой человек, с бородкой «ошейником», укладывал свои чемоданы. Он обвел взглядом класс и с некоторой гордостью воскликнул: — Вот, доктор, я учил их и пению… Вы знаете песни Далькроза[515]? Вчера, конечно, уроков не было. А третьего дня тоже не учились: четверг у нас свободный день…
Да, в самом деле — ведь война началась в пятницу. Я и забыл. Жан поставил в углу носилки — надо поспать хоть немного. — Но как же? — сказал Партюрье. — Я что-то не понимаю… Вы уезжаете? Почему? — Учитель опустил глаза, как будто ему стало стыдно. Нет, чего же стыдиться. — Все уезжают, зачем же мне оставаться? — Уезжают? Да что они, ополоумели? Вы слышите, Монсэ! Что это с ними? — Жан пожал плечами: — Должно быть, трусят. — Да ведь немцы подходят, господин доктор. — Откуда вы это взяли? Какая нелепая мысль!
Нелепая или нет, но Манак, уже успевший пройтись по улице, подтвердил слова учителя: вся деревня уходит, женщины плачут, увязывают узлы, сверху кладут распятие… — Ох, и холодище тут! Я лучше пойду спать в свою машину, там теплее… — Слушайте, Монсэ, голубчик. Если будут раненые, мне понадобятся все санитары. Так придется вас послать для связи с дивизионным санотрядом, но часа три можете поспать. Сколько километров до того замка, где водворится главврач? Километров шесть, не больше? Через три часа уже будет светло, не заблудитесь. Раньше семи там делать нечего. Наши предполагали добраться туда к восьми или девяти часам. Но на всякий случай к семи вам надо быть на месте. Бланшар вас отвезет, и вы пришлете машину обратно. А потом проводите к нам лейтенанта Блаза — он должен тут с нами соединиться. У него свои машины…
Жан лежал на носилках, укутавшись в шинель, но уснуть не мог, все время ворочался. В пустом классе гулко отдавался храп санитаров. Слишком много мыслей теснилось в голове Жана. Этот долгий, долгий день… танки… дождь сирени… угрюмый взгляд людей, стоявших на заводском дворе в Монсе, слова Бланшара… Ивонна… Ивонна! Письмо. Где оно? Не потерял ли? Жан сунул руку в карман. Нет, не потерял. Немцы — в Маастрихте. Какая паника в деревне!.. Это уже не Эно — учитель сказал, что это Намюрская провинция… А тот фургон, который ехал из Брюсселя… Боже мой! Хорошо бы еще верить в бога, как вот эти женщины, — они увозят с собой распятие… А что хотел сказать Бланшар? О какой книге он говорил? Сесиль давала мне читать Рэмбо… там была строфа: «Когда ж пришла им мысль, что начался потоп всемирный…» Да, сейчас, пожалуй, мысль о всемирном потопе…
Утром выехали в семь без четверти, выпив в мэрии по кружке черного кофе, горячего и крепкого, но без сахару. Проезжая по деревне, увидели, что бельгийские солдаты ушли. Деревня просыпалась под стук нагруженных телег, мужчины выбрасывали из окон увязанные тюки, женщины плакали.
— Веселенькое начало! — сказал Бланшар. — А ты знаешь, где искать этот чортов замок?
В деревне Жан расспросил о дороге, ему все объяснили подробно и даже с большой охотой: — Не заблудитесь! Поезжайте прямо-прямо. Спуститесь в лощину, а как переедете мост через Большую Гетту, тут и будет зáмок…
— Слушай, Бланшар, ты вчера сказал: когда есть у человека хорошая книга… Про какую книгу ты говорил?
Рауль поглядел на него, улыбнулся и, приподнявшись, засунул руку под кожаную подушку сиденья. Достал из-под нее книгу, аккуратно обернутую в светлокоричневую бумагу. Жан раскрыл книгу: «История Всесоюзной коммунистической партии (большевиков)»… А Рауль повторил: — С такой вот книгой всегда поймешь, что происходит…
Заблудиться, действительно, было невозможно: выехали к реке, и когда переправились на другой берег, сразу увидели большую усадьбу с прекрасным парком, с лужайками; чувствовалось, что где-то за деревьями стоит помещичий дом. Впрочем, искать его не пришлось, — к нему вела аллея, усыпанная гравием. По архитектуре видно было, что дом построен в XVIII веке, а обширные конюшни более позднего происхождения — пристроены в годы Империи. Подумать только! Есть на свете люди, которые одни пользуются целыми дворцами! Какая роскошь! Во всю ширину фасада — парадный подъезд в пять ступеней. Можно себе представить, сколько сюда подкатывало экипажей! Белизну стен оттеняют вечнозеленые деревья. Обычно такие деревья растут в кадках, совеем маленькие, а здесь они вымахали выше дома, и хвоя у них почти черная. Владельцы усадьбы накануне уехали в Брюссель. Но в замке остались слуги, во главе с дворецким, похожим на бургомистра в Утен-ле-Вале, — такая же седая, расчесанная на две стороны борода, пушистые волосы; одет в однобортную куртку с четырьмя пуговицами; гетры до колен. Оказалось, его уже предупредили о предстоящем прибытии господ офицеров, — в усадьбу заезжал сержант из штаба дивизии. Только он не сказал, что это будут врачи. Господин барон приказал передать, что весь дом в полном распоряжении французских офицеров… Дворецкому поручено принять их. А что, молодому солдатику приказали тут дожидаться? На дворе-то холодно. Ступайте на кухню, вас там напоят кофе…
515
Жак-Далькроз, Эмиль (1865–1950) — швейцарский композитор и педагог, разработал подход к изучению музыки через движение… По словам Далькроза — ритмика, сольфеджио и импровизация составляют основу подготовки полноценного музыканта. —