– Ой, я могла бы тебя учить! – восхитилась Бланш. – Но вначале мне нужно твое платье. – К этому моменту она уже расстегнула все пуговицы у меня на спине. – Подними руки!
Вздохнув, я послушалась.
– Господи, да забирай это платье!
– Не надо называть его имя, – рассерженно прошипела Бланш.
В ее голосе слышалась угроза, да и интонация вовсе не подходила юной девушке. Я собиралась спросить, почему в Холлихоке какие-то проблемы с религией, но Бланш опять рассмеялась.
– Тщеславие – смертный грех, знаешь? И его имя нельзя произносить всуе. Могу поспорить, ему не понравится, что ты призываешь его из-за какого-то наряда. – С этими словами она начала вытряхивать меня из платья. – Значит, ты хочешь выучить французский? Какой прилежный найденыш, надо же!
И вот я стояла перед ней в нижнем белье. Точно этого было недостаточно, она сложила платье в изножье кровати – и принялась за мою нательную рубашку. И опять я заметила, насколько холодные у нее руки. Я предпочитала думать о ее руках, а не о том, что под рубашкой на мне ничего нет. Это было странное чувство – не так стыд, как уязвимость. Я предпочла бы, чтобы она хотя бы задернула занавески или предложила мне раздеться за ширмой, а не посреди комнаты. Конечно, и за ширму можно заглянуть, но… Долгие годы в приюте мисс Монтфорд давали о себе знать: мне вбивали в голову, как постыдна нагота и что ни в коем случае нельзя рассматривать собственное тело, не говоря уже о том, чтобы показывать его другим или позволять кому-то прикасаться к себе вот так. А теперь почти незнакомая девочка стягивала с меня нижнее белье!
Ко всему прочему, Бланш еще и начала петь. Но голос у нее был таким красивым, что я забыла о стыдливости. Меня никогда не водили в оперу, но едва ли там пели красивее, чем Бланш. Я стояла неподвижно и слушала, хоть и не понимала ни слова:
Я подозревала, что это французский, хотя с тем же успехом песня могла оказаться на русском или китайском.
Бланш вдруг осеклась, и я вновь смогла шевелиться, хотя до этого была словно парализована ее пением. Что-то испугало ее? Нет, ничего подобного. Видимо, она просто не могла сосредотачиваться на одном занятии достаточно долго, даже если речь шла всего лишь о пении.
– Ой, у тебя на шее мурашки! – восторженно воскликнула она, гладя мою кожу ледяными кончиками пальцев. Меня зазнобило. – Погоди, я тебе помогу. Ух ты, а это что такое?
На мгновение я подумала, что она имеет в виду мою рубашку. Но тут цепочка медальона врезалась мне в кожу.
– Отпусти! – прошептала я. – Не надо!
Я годами носила этот медальон и успешно скрывала его от остальных девочек в приюте – они захотели бы поиграть с ним или открыть его. Но теперь я поняла, что медальон в руке у Бланш…
– Флоранс… – тихо произнесла Бланш, не отпуская меня. – Милая моя, любимая Флоранс… Какая у тебя замечательная вещица…
С этими словами она сняла медальон с моей шеи. Я никогда его не снимала, разве что во время купания, но и тогда я старалась, чтобы другие девочки его не увидели. В такие моменты я прятала его под белье. А теперь Бланш просто сняла с меня цепочку, будто медальон принадлежал ей.
Я хотела вырваться, но не могла пошевелиться. Я ощущала ужас – безграничный, безотчетный ужас. Дотронувшись до той проклятой куклы, я чувствовала себя иначе, но теперь мне показалось, будто Бланш протянула руку к моей душе и сжала ее своими холодными нежными пальчиками.
– Ты не можешь его забрать, – прошептала я. – Пожалуйста, отпусти.
– Но я и не собиралась забирать его у тебя. Вот, держи.
И тут я услышала тихий щелчок. Бланш протягивала мне медальон, изящная серебряная цепочка змейкой свернулась на ее открытой ладони. Но я не сводила глаз с щели под крышкой медальона. Он открылся сам собой.
Глава 10
Я с трудом втянула носом воздух. В горле стоял ком, дышать было трудно. Бланш, не говоря ни слова, протягивала мне медальон. И улыбалась. Я хотела отобрать его, но даже на такое простое движение не была в тот момент способна. Отдышавшись, я пробормотала:
– Как ты это сделала?
Бланш широко распахнула глаза. Мне до сих пор не удавалось разглядеть их, и я не могла определить, какого они цвета.
– Что сделала? – невинно осведомилась она.
Я сглотнула. Если я скажу, что за четырнадцать лет никому не удавалось открыть этот медальон, то могу распалить ее любопытство и она захочет сама его осмотреть, а я не могла этого позволить. Я должна сама туда заглянуть. И лучше всего сделать это в одиночестве. Но мне было страшно. По-настоящему страшно, боязно, жутко – как бы вы это ни назвали. Я понятия не имела, что меня ждет. И вдруг поняла, что и не хочу этого знать. За эти годы я так часто думала о медальоне, представляла, что найду внутри поблекшую фотографию женщины, которая могла оказаться моей матерью, – сероватый или зеленоватый снимок. Или там будет лежать локон. А может быть, ключ. Или крошечный рисунок дома. Все возможно. Но когда я загляну внутрь, грезы развеются. Действительно ли я хочу знать, кем была когда-то и откуда я родом? Разве мне недостаточно того, что сейчас я – это я и иду своим путем?
7
Бланш поет французскую народную песню «Моя белокурая возлюбленная»: «Что бы вы отдали, моя красотка, чтобы вернуть вашего друга? – Я отдала бы Версаль, Париж и Сен-Дени…»