7
Миновал полдень. Господин Роберт Сомерман очень хотел попасть в орнитологический музей в городке, который назывался Варенна. Ужасно хотел. Но ему сказали, что музей в тот день работать не будет. Поход пришлось отложить, и поэтому он был сильно расстроен. Мы с ним стояли в большом салоне виллы. Господин Роберт Сомерман был математиком, профессором и директором специальных проектов в Институте математики и научных исследований в Беркли[7], Калифорния. Он был здесь вместе с госпожой Дженет Роузмери, своей супругой, шекспирологом и профессором английского языка и литературы там же, в Беркли. Она тоже очень хотела в этот музей и тоже расстраивалась. Они были очень симпатичные, им было за семьдесят. Едва мы познакомились, я понял, что нам будет приятно общаться. Случайно встретившись, мы частенько останавливались поговорить. Крайне приятные, хорошие люди. Господин Сомерман меня позвал как-нибудь сходить с ним в этот музей, если, конечно, мне интересно. И тут же объявил, что посмотреть экспозицию музея очень важно. Я ответил, что с удовольствием сходил бы. Потом, пока мы стояли в салоне, к нам подошел доктор Кларк М. Клерис. Он был профессор Нью-Йоркского университета, изучал наследие Руссо и писал книгу о различиях между частной и публичной жизнью в религиозном аспекте. Утром мы с ним уже виделись: когда я выходил из своего номера, он глубоко в раздумьях прогуливался по дорожке через парк виллы с руками за спиной. Он был в ярко-красном свитере и выглядел худым. Волосы у него были черные и гладкие, он носил очки в массивной черной оправе. Спросил меня лишь, знаю ли я Людвига Витгенштейна и люблю ли я читать его труды, я ответил, что люблю его и с удовольствием читаю. Он остановился, кивнул, смотря куда-то себе под ноги, проговорил: в истории не было более великого философа и мыслителя, чем Витгенштейн, – и молча пошел дальше. Когда он подошел к нам в салоне, господин Сомерман и его позвал в орнитологический музей; господин Клерис сказал, что будет рад туда сходить. Потом господин Сомерман и господин Клерис начали спорить о каких-то религиозных вопросах. Это было нечто среднее между дискуссией и дебатами. По отдельным вопросам их взгляды не совпадали. Я не мог уследить за ходом их дискуссии и потому отошел в сторону. Поближе к столу. Подошел к нему, моя рука сама собой поднялась, стакан был пуст, подошел официант Грегорио и налил мне бурбона. У всех был океан тем для обсуждения, а у меня – полная вилла прекрасной дорогой выпивки. И я пил как не в себя. Все делали то, что любили, я брал максимум от Рокфеллеровой стипендии. На улице шел дождь. В салоне было тепло. У меня было всё что нужно, никуда не хотелось идти и ничего не хотелось делать. Подниму стакан, выпью до дна – и Грегорио его наполнит снова. Он заверил меня: волноваться не о чем – на вилле полно выпивки, – и волноваться я перестал. В конце концов все разошлись по своим делам. Или на обед, не имеет значения. Я выпил бутылку бурбона и ушел к себе спать. Проспал я до самого вечера.
Дождь перестал, и, когда я проснулся, уже стемнело. Я был голоден.
За ужином в большой столовой ученые из Ганы прощались со всеми: это был их последний вечер. Госпожа Браун произнесла короткую речь, сказала, что многое от них узнала и что благодаря им на вилле было веселее и интереснее. Доктор Кларк М. Клерис встал и сказал, что ему нечего сказать. Потом он молча постоял так какое-то время, все тоже молчали. Наконец он сказал, что восхищен ганской командой исследователей и их работой, и сел. Затем встал Алекс Назар, крупный темнокожий мужчина с приплюснутым носом и толстой шеей, похожий больше на боксера, чем на ученого. Он был шефом команды из Ганы, координатором проекта о болезнях в африканских селах. Он поблагодарил всех и сказал, что пребывание в Белладжо было весьма плодотворным: они завершили работу над финальным отчетом по итогам их исследования. И еще сказал, что никогда не забудет время на вилле Сербеллони. Раздались аплодисменты, и все налегли на рыбу и овощи. Мне после бурбона и дневного сна это было очень кстати. Официанты наливали мое любимое красное вино, Luna di Novembre. Мне всё нравилось.