— Я слышал, ваша колония окончательно разорилась, и мне хочется выразить свои самые глубокие сожаления. Три плохих урожая подряд, и в сезон дождей неожиданная засуха… Вы не могли выиграть! Ведь даже ваша тропическая пшеница требовала полива.
— Мы потеряли этот урожай не из-за нехватки воды. Нас выжили распылителями, так же как это сделали с другими мелкими фермами.
— Что значит: «выжили распылителями»?
— Они дождались подходящего ветра и распылили вдоль наших границ гербициды. Это был конец.
— Почему же вы ничего не сделали? Разве вы не могли опротестовать это в судебном порядке? Неужели нельзя было обратиться к алькальду или пойти в полицию?
— Нет закона, запрещающего распыление, мистер Максвел. Кто угодно может это сделать в любое время. Но если заниматься этим при ветре, дующем в сторону соседней фермы, у которой поле в двадцать километров шириной, то самое большее, что произойдет, это погибнут посевы на полосе в один километр. Если же распылять около моей фермы, то гибнет весь урожай, потому что мои посевы как раз имеют километровую ширину. Вот что произошло.
— И теперь вы вынуждены на них работать?
Теперь я работаю па них, потому что другой работы ист.
Как они обращаются с вами? Надеюсь, никак не притесняют?
— Они меня притесняют не больше, чем других. Вы ведь знаете, как у них там, на Ранчо Гранде.
Максвел взял его за руку.
— Скажите ребятам, чтобы они не падали духом. Скоро псе изменится к лучшему. Еще недолго.
Он вернулся к себе в машину и поехал в контору, впервые ощущая себя виновным в предательстве. «Ведь ми удостоверениях мое имя. Меня шоферы и ругают».
Не могло успокоить и то, что сообщил ему Адамс:
— Говорят, готовится забастовка. Всеобщая забастовка.
— Кто говорит?
— Все, кого ни спроси.
— Никогда ее не будет. С забастовками покопчено. Их по было уже пять лет. Никто, наверное, еще не забыл, что произошло в последний раз. Со всякими забастовками в:>той стране уже распрощались.
— Я так не думаю, — сказал твердо Адамс.
Как всегда в моменты, предвещающие что-либо дурное, на лице Адамса выразилось некоторое удовлетворение.
— А вы когда-нибудь задавали себе вопрос: там ли мы, где нам следует быть? — спросил он.
— Мы занимаем твердую стороннюю позицию. У нас (пои взгляды, и мы будим продолжать заниматься только шипим делом.
— Но что, если действительно произойдет забастовка и наши шоферы будут в ней замешаны?
— Почему они вдруг будут замешаны? Они три дня нарочно медленно работали, проявляя недовольство из-за витаминных таблеток, но никаких разговоров насчет забастовки не было. Кроме того, они получают на доллар больше.
— В обмен на потерянную свободу. Если они хоть как- то нарушат порядок на Ранчо Гранде, их отправляют в карцер на неделю. А вы слышали последнюю новость? Они должны отдавать честь ихнему гезельшафтскому СС.
— Неужели? Довольно странно. Сегодня утром я раз- говаривал с одним из шоферов, Рамосом. Вы помните Рамоса из колонии? Он теперь работает на нас. Я хочу сказать, на них. Не очень рад этому, как я понял, хотя о том, что они отдают честь, ничего не говорил.
— Нас уже и так приравнивают к нацистам. На наших грузовиках появились надписи «Fuera Los Nazistas»[6]. А сегодня утром кто-то вывел на стене нашей конторы «Muera Hitler»[7].
— Вы хотите сказать, что нас начинают недолюбливать.
— Нас уже недолюбливают. Мы потеряли то уважение, каким пользовались раньше.
— Сколько еще будет в силе наш контракт?
— Три недели.
— Только три. Я думал, больше.
— Что вы собираетесь с ним делать дальше?
— Что-то я обязан сделать. Так продолжаться не может.
— А есть какая-нибудь надежда нам от них освободиться?
— Не знаю, но я сделаю все, что в моих силах.
— Надо надеяться, что правительство еще пока продержится, потому что иначе падет и «Гезельшафт», и мы вместе с ними. Люди злопамятны.
— Почему это правительство должно пасть?
— Из-за этой забастовки.
Максвел рассмеялся.
— Никакой забастовки не будет, но даже если и будет, правительство удержится. Компания «Гезельшафт» поставила его у власти, и она позаботится, чтобы правительство это осталось.