— А что им надо скрывать? — спросил Максвел.
— Вы увидите сами.
— У Дуайта Морфи добрые намерения. Я уверен в этом. Но он находится в трудном положении.
— Он находится в немыслимом положении.
— Как вы относитесь к идее создать на острове индейскую деревню?
— Я согласен с Пеббом, это грубый произвол.
— Вы считаете, что все наши усилия сведутся только к тому, что возникнет зоопарк из людей?
— Да, таков и мой взгляд на ваше предприятие. — Бородка святого отца задрожала от гнева. — Меня тошнит от этой вашей идеи.
— Что бы вы сделали?
— Что бы я сделал? Я бы вернул их обратно на остров, который им принадлежит. И река принадлежит им, а не вам.
— Пебб и я обсуждали это, — сказал Максвел, — Они не проживут там и недели.
— Проживут, если вы окажете им помощь. Вы богатый капиталист. Вы можете сделать все, что захотите.
— Помимо меня, в моей компании еще есть управляющий-европеец, четыре служащих, пять механиков и старший мастер. У меня нет телохранителей, и я знаю только одного политического деятеля, да и то не очень влиятельного. Как я могу кому-то оказывать помощь?
— Вы бы были не один, — сказал отец Альберт. — Многие бы вас поддержали.
Открытая обвинительная интонация в его голосе смягчилась. В нем даже появился налет приторной ласковости, как у торгового агента.
— Под этим вы подразумеваете, что меня ожидает личная симпатия некоторых и одобрительный кивок со стороны «Тарде»?
— Пресса бы мобилизовала общественное мнение.
— Не получилось бы. Редактор, возможно, и написал бы статью о том, какой я хороший, а цензор ее бы выкинул. После этого «Пескера де Леванте» двинулась бы на остров с автоматами и гранатами и всех бы там уничтожила подчистую.
— Простите, — сказал отец Альберт, — но вы занимаете трусливую и капитулянтскую позицию.
Они свернули с шоссе № 14 на грязную дорогу, петлявшую среди низких холмов. Этот район был когда-то вырублен, и теперь его покрывала жалкая поросль, вылезшая среди гигантских валунов, разбросанных повсюду во время какого-то доисторического катаклизма. Крестьяне, изворачивающиеся на самом дне нищеты, пришли сюда, чтобы расчистить по крохотному участку земли с полакра, а то и меньше и засадить его кукурузой. Максвел сбавил скорость, чтобы посмотреть, как один такой бедняга работает на своей делянке. Он налегал на примитивный плуг, в который был запряжен вол; огромные валуны вынуждали его постоянно менять направление борозды, крутиться на своем пятачке до невозможности. Оба, и человек и животное, походили скорее на двигающиеся трупы. Максвела удивило, что его пассажир никак не реагирует па это зрелище.
— Видите? — спросил Максвел.
— Да, вижу.
— Ну и что вы думаете об этом?
— Что я думаю? В каком смысле?
— Эти люди как раз находятся вне какой-либо экономической системы.
— Так что ж в том плохого?
— Средняя продолжительность их жизни сорок лет.
— В некоторых районах даже меньше, — сказал отец Альберт.
Максвел почувствовал, что какое-то завихрение в голове довело его до крайности, когда уже невозможно будет отстаивать свое суждение, но продолжал:
— Их сыновья скорей всего будут работать на одну из германских компаний.
— Вполне вероятно.
Максвел был уже готов развивать свои доводы дальше, как бы это сделал Адлер, доказывая преимущества, которые дают улучшенное питание и медицинское обслуживание, удлиняющие человеческую жизнь… Но для чего? Разве не правда, что сила, сопротивляемость, долговечность человеческого организма, о которых пекутся диетологи и доктора «Гезельшафта», нужны лишь для одной цели — увеличить производительность труда при той системе, которую газета «Тарде» взяла на себя смелость назвать замаскированным рабством.
Они выехали на широкий вытоптанный и выветренный участок земли, по его краям виднелись крытые пальмовыми листьями хижины.
— Ну вот мы и приехали, — сказал отец Альберт.
— Не может быть! — произнес Максвел.
— Вон надпись. — И он кивнул на треснутую дощечку, которая была прибита к дереву. «Bienvenidos a Prados Ricos[10]» гласила надпись. В дерево, по-видимому, попала молния. Большая расщепленная ветка свисала с его ствола. Малюсенькие свиньи, длинношерстные и страшно замызганные, трусливо бегали по площадке, с легкостью увиливая от атак какой-то хромой дворняжки с мордой гиены. Два индейских ребенка восьми-девяти лет пробежали мимо. У них были раздутые животы с пупочной грыжей; оба были вымазаны красной глиной. Они начали выхватывать пищу из чего-то, похожего на закопченный чан, но когда Максвел подошел поближе, то увидел, что это панцирь зажаренной черепахи. Один из мальчиков запихнул в рот лапу с когтями и начал жевать. Максвел почувствовал дурноту и отвернулся. Тут он заметил у ближайшей хижины троих мужчин, они, казалось, были подвешены за руки на свесе крыши. Максвел снова завел машину и, проехав через площадку, остановился около них.