– Сука!
– Капитан-лейтенант Станиславская, но чести, извини, не имею: отдала Дмитрию-покойнику на брачном ложе. Подробности рассказать, ну, типа, куда он и что я? Нет? Сама знаешь? Вот и ладно. Говорить можешь?
– Да пошла ты!
– Можешь, – в голосе удовлетворение, в глазах – смех. – Хочешь подраться?
– А вдруг захочу? – говорить было тяжело и больно, но и пасовать не хотелось.
– Что такое «китайская рука»[7], знаешь?
– Допустим.
– Дзесинмон, черный пояс. Хочешь попробовать? – Но вопрос такой возможности не подразумевал.
– Не хочу.
– И правильно, – кивок, улыбка. – Сядь, кукла! Слушай! Не перебивай. Пока… пока я не сломала тебе пару костей, ты можешь выйти отсюда целой и свободной. Потом только боль, Шлиссельбург и виселица. Но не сразу. Будь уверена, я получу тебя в свою собственность на столько, на сколько захочу. Подробности объяснять?
– Чего ты добиваешься?
– Правды, как ни странно. Помнишь у латинян? Правда и ничего кроме правды. Хорошо сказано. Лаконично и по существу. Кто такой Генрих?
– Ты же знаешь, полковник Шершнев.
– А это что? – кивок на портрет.
– Ты же видела, я сама об этом портрете ничего не знала! Ни вчера, ни сегодня.
– Допустим. Второй вопрос, зачем он здесь?
«Ну, вот мы и дома! Не надо было мне с ним идти! Ох, не надо было!»
Вход со двора оказался вполне цивилизованным. Не черная лестница, одним словом. Вернее, черная-то черная, но только по происхождению, а по нынешнему статусу давно уже обычная – для клиентов, не желающих мелькать перед фасадом. У каждого ведь своя история, и не все любят рассказывать о себе любимых в полный голос.
Генрих поднялся по лестнице, осмотрел не без любопытства тяжелую дубовую дверь с бронзовой пластинкой – «Частный поверенный, доктор права Поливанов В. Г.» – и нажал на кнопку звонка. Ни во дворе, ни на лестнице никого не оказалось: ни охраны, ни самого ничтожного наблюдателя. Оставалось гадать: или у них здесь все по высшему разряду устроено, с телекамерами и группами огневой поддержки, спрятанными за темными окнами чужих квартир, или, в самом деле, предполагается приватная встреча на нейтральной территории. Могло случиться и так, особенно если игра только начинается и главные действующие лица не решили пока, когда и как им выходить из тени.
Дверь открыл сам Иван. Показался в проеме, медведеподобный, сутулящий широкие покатые плечи, иронично-дружественный.
– Ага! Это ты, стало быть! Ну, здравствуй, Генрих! Обнимемся?
– А без этого никак нельзя? – вопросом на вопрос ответил Генрих. – Здравствуй, Иван!
– Входи.
– За тобой.
– А дверь закрыть? – усмехнулся Иван.
– У тебя замок с собачкой, – улыбнулся в ответ Генрих, – сам захлопнется.
– Умный ты, Генрих, и при оружии. И вообще чужой стал, неискренний…
– Тебе напомнить, где я свою искренность оставил?
– Мне жаль.
– Мне тоже.
Между тем, они прошли через просторную приемную, но в кабинет частного поверенного входить не стали, хотя контора была абсолютно пуста – ни одного свидетеля, а вышли через боковую дверь в коридор и прошли по нему до глухого закутка, где располагался небольшой конференц-зал. Просторная комната с плотно занавешенными окнами, длинный матовой полировки стол, обставленный стульями с высокими спинками, буфетная стойка в углу.
– Кофе, чай? Немного коньяку?
– Спасибо, я возьму сам, – Генрих уверенно прошел к стойке и стал изучать этикетки.
– Ну, я тебя обслуживать и не собирался, – Иван тоже подошел к буфету, двумя пальцами «выдернул из строя» высокую узкую бутылку с блеклой этикеткой, взвесил на ладони. – Вкус у Поливанова дерьмовый, честно сказать. Парвеню[8]. Но вот этот вроде бы неплох. Сорок седьмой год, как полагаешь?
– Плесни, узнаем, – пожал плечами Генрих.
– Тебя позвал Варламов. Что предложил?
– Скажи, Иван, ты все еще играешь на виолончели? Выступаешь?
– Играю. Хочешь послушать?
– Не сегодня, – Генрих взял со стойки бокал, чуть взболтнул, понюхал. – Так ты выступаешь?
– Только в частных домах. Не люблю, знаешь ли, публичности.
– Тогда и начинать не стоит, – Генрих отпил немного. Вкус ему понравился, но сказать определенно, хорош ли коньяк, он не мог. Когда-то умел, но все позабыл. Время и обстоятельства не способствовали.
– Я готов изменить жизненные принципы, – Иван тоже выпил и находился теперь в некоторой задумчивости. Словно бы оценивал свои ощущения. – Так зачем ты понадобился Лаговскому?
8
Парвеню— человек незнатного происхождения, добившийся доступа в аристократическую среду и подражающий аристократам в своем поведении, манерах; выскочка.