– Следили? – поморщилась Наталья, которая, похоже, хвоста не заметила.
– Присматривали, – деликатно поправил ее Людвиг. – Но я, собственно, вот, что хотел сказать. Господин Свирский покинул квартиру буквально через пять минут после вас. А еще через пять минут он позвонил некоему господину Павловскому и имел с ним довольно продолжительный и крайне нервный разговор.
– Вы умеете работать, – кислым тоном признала Наталья. – Я в восхищении.
– Я польщен, – когда он хотел, Людвиг умел быть весьма обходительным. – Но дело в том, что следующий его звонок был в дежурную часть Корпуса жандармов…
– Мило… – голос Натальи заледенел и, словно бы, похрустывал, как тонкий лед под тяжелым башмаком. – А кому позвонил Павловский?
«Умная, – в очередной раз признал Генрих, – и чуткая. Ловит на лету!»
– Павловский звонил небезызвестному вам капитану Зарецкому.
– Разговор слышали?
– Увы, нет.
– Жаль… Постойте-ка, Бог троицу любит, не так ли?
– Так, – согласился Людвиг. – Дело в том, что госпожа Родимова – уж, извините, не знаю ни ее подлинного имени, ни партийной клички – сразу после ухода господина Свирского звонила со своего домашнего номера в городское управление Сыскной полиции и имела беседу с титулярным советником Слуцкером, заместителем начальника политического отдела. Вот вам и третий персонаж.
«Н-да!»
– Смотрю я, Тата, – Генрих и впрямь смотрел на нее, – ничего в этом мире не меняется. И в подполье, как в подполье: на одного порядочного человека – трое стукачей…
Выбрались из ванной, а за окнами уже совсем темно. Шумит море – волны с клекотом накатывают на пологий берег, шумит лес – ветер гуляет в сосновых кронах. Седьмой час – поздней осенью да на шестидесятой широте – практически ночь.
– Голодная? – спросил Генрих.
Натали принюхалась. Со стороны кухни отчетливо пахло жареным мясом.
– Да. Очень. Приглашаешь на ужин?
– И на обед, и на ужин, – усмехнулся Генрих, – и на попойку! Тебе, как бойцу, в военное время да после боя двойной рацион положен и выпивка от командира за победу.
– Ты мне не командир! – Этот вопрос следовало выяснить, даже если ничего выяснять уже не хотелось.
– Ошибаешься! – посмотрел через плечо, снизу вверх, но так, что казалось, смотрит свысока. – Командир, Тата, и с этим – уж извини – тебе придется смириться. Никаких больше кошек, гуляющих сами по себе. Ты меня поняла, товарищ идейная анархистка?
«А как же революция? – подумала она с тоской. – А как же Либерте, Эгалите, Фратерните[28]? Как быть с Кропоткиным и Бакуниным, Штирнером, Аршиновым и Махно? Со Спунером и Ротбардом, Делюзом, Эммой Гольдман и Вольтерианой де Клер? И кто я, чтобы… что?»
Она вспомнила вдруг похороны адмирала Акимова. Николай Владимирович лежал в гробу с головой, прикрытой черным шелковым платком. Две пули попали ему в лицо, и… Ну, в общем, она представляла себе, как это выглядит, и понимала, отчего Герда Карловна ведет себя, как невменяемая. Кити Акимова, впрочем, выглядела не лучше.
– Милая, Кити! – всхлипнула Натали, обнимая одноклассницу. – Бедная, бедная, Кити! У тебя теперь тоже нет папы!
– Хорошо, командир! – согласилась она с очевидным. – Ужин и выпивка, и можешь любить меня до утра!
– Сегодня навряд ли! – усмехнулся он с таким выражением, словно хрен грыз или горчичник лизал. – Это я про третий пункт нашей программы. Может быть, завтра… Но должен отметить, у Ольги Федоровны хорошо поставленный удар правой. Ей бы в футбол играть, а она, стерва, в контрразведке служит.
– Так убей, – предложила Натали, – или мне прикажи. Я ее так разделаю, что и Лариса Михайловна опознать не сможет!
– А оно тебе надо? – не иронизировал, спрашивал, имея в виду существо вопроса.
– Не знаю…
До Федора Александровича Берга она так и не добралась. Он значился в ее списке четвертым, но руки не дошли. Все время что-то мешало…
– Ладно! – сказал Генрих, словно понял, о чем она думает. – Пошли ужинать, товарищ! За едой как-то легче разговаривается, да вот и телевизор нам порекомендовали включить. Когда, говоришь, у вас в Питере новости показывают?
Новости в Петрограде показывали в восемь, а с шести тридцати до восьми транслировался концерт-попурри «Коллаж» из Дома Радио на Венецианской улице. Передача шла в прямом эфире и должна была угодить довольно разнообразным вкусам владельцев телеприемников. Поэтому фасолевый суп они с Генрихом кушали под «Патетическую» симфонию Чайковского в исполнении Большого симфонического оркестра под управлением Льва Вейцмана, а отбивные по-фламандски с картофелем и глазуньей – под популярную эстрадную музыку: джаз-банд ван Кормика, Майя Кристалинская, Иосиф Кобзон, Георг Отс… Разговаривали мало. Больше ели. Выпивали с оглядкой – вечер, на самом деле, только начинался. Слушали музыку, поглядывали на маленький экран телеприемника и большей частью молчали, думая о своем.