— Если так, то — клянусь Великой Матерью! — я ничем не стану удивлять Рим. Как, ты отказываешься от сценических представлений? Они должны быть для тебя закуской перед обедом — promulsis перед ристаниями. Если я не сумею тебя убедить, то убедит претор, ведающий этими играми…
— Ты меня уже убедил! — засмеялся Меценат. — Согласен на все…
И он ушел, напевая непристойную песню.
XII
В последний день Мегалезий происходили конные состязания.
С самого утра толпы народа двигались к Circus maximus,[25] находившемуся между Палатинским и Авентинским холмами.
Стоя у левой башни цирка, смежной с карцерами, или помещениями для колесниц, Понтий дожидался друга, с которым должен был ехать в первой паре. Он принадлежал к factio russata[26] и не впервые вступал в состязание с factio albata.[27] Так назывались состязающиеся по цвету своих туник.
Беседуя с друзьями, которые собирались принять участие в ристаниях, Понтий говорил:
— Мы, красные, должны победить белых. Жаль только, что нам не разрешают надеть фригийских шапок. Если белые наденут недозволенную одежду, вы увидите меня в шапке вольности.
Друзья посмеялись, приняв его слова за шутку. Подошел Милихий, и Понтий, взяв его под руку, направился с ним смотреть лошадей и колесницы.
С того дня, как Милихий встретился у Лицинии с Понтием и узнал, что тот принимает участие в состязаниях, жизнь его изменилась: он перестал продавать поску и занялся цирковыми упражнениями под руководством опытных нумидийских наездников, которые мчались на лошадях, пересаживаясь на скаку с одной на другую, быстро носились, стоя на одной ноге на спине лошади или лежа у нее под брюхом и удерживаясь одними ногами. Милихий был ловок и вскоре принял участие в состязаниях колесниц. Он даже отличился первого января на играх в честь консула Октавиана Цезаря, устроенных Агриппой на свой счет, и получил в награду пальмовую ветвь и венок.
Входя с Милихием в карцеры, Понтий говорил:
— На днях распространился слух, будто против нас выступит неизвестный муж с забралом. Белые радуются. Кто он — не знаю. Вероятно, опасный противник.
— Какой бы он ни был, а мы его одолеем, — беспечно ответил Милихий. — Крылатая Победа нам поможет.
Колесница стояла на видном месте: дышло ее кончалось орлиной головой. Четверка запряженных каппадокийских коней, называемая квадригой, была опоясана лентами; служители надевали на дышловых коней легкую сбрую. Эта квадрига принадлежала Понтию, он любил ее, холил и больше надеялся на ее быстроту и выносливость, чем на нумидийских коней и испанских жеребцов, восхваляемых друзьями. Он знал своих скакунов по именам, и они знали его, встречая всегда ржанием, поворачивая к нему головы.
Квадрига Милихия, состоявшая из гирпинских скакунов, тоже была запряжена в колесницу. Милихий внимательно осмотрел ее и, следуя примеру Понтия, потрогал колеса и смазал их.
— Пора одеваться, — сказал Понтий. — Перед выездом напоить лошадей.
Подведя Милихия к бочке, он указал на ведра.
— Вино? Ты хочешь поить коней вином?
— Тише! Я узнал, что неизвестный муж намерен сделать то же. Левого коня напои меньше, чем остальных. А бочку вина я привез ночью.
— Да они разобьют колесницу, клянусь Эпоной!
— Хладнокровие — залог победы. Оденемся же возницами.
Каждый надел на себя красную короткую тунику, охваченную в верхней части тела ременной сеткой, соединенной с вожжами, сунул за сетку нож, при помощи которого можно было бы освободиться от вожжей, перерезав ремни, если бы лошади понесли. Затем каждый надел кожаный шлем.
— Готовиться к выезду! — прокричал служитель, пробегая мимо карцеров.
Напоив коней вином, Понтий и Милихий выехали одновременно с белыми.
На золоченой колеснице стоял неизвестный муж: лицо его было скрыто за забралом, и Понтий, вглядываясь в него, вспоминал, где видел эти глаза, и не мог припомнить.
Красные и белые строились впереди карцеров, по правую сторону входа. Кони их ржали, вожжи были натянуты.
Толпы зрителей теснились по обеим сторонам цирка. Впереди, на возвышении под пурпурной тканью, защищавшей от знойного солнца, сидели сенаторы и всадники. Почти во всю длину цирка тянулось длинное возвышение — спина, на обоих концах которого находились по три меты в виде колонн. Пространство между спиной и метой было украшено маленькими храмами и статуями богов.
— Спокойствие, — сказал Понтий, надевая на голову, при восторженных криках плебса, фригийскую шапку.