Род его принадлежал к фанариотам[14]. Прадед у него был надсмотрщиком над рабами при дворе Хангерли-водэ[15], а дед участвовал в восстании[16], чем Панайотаке весьма гордился, рассказывая об этом к месту и не к месту. Сам Панайотаке кормился интригами и слухами, которые переносил из одной партии в другую, от министра к его противнику и наоборот, от любовника к любовнице и наоборот, а при необходимости помогал одному накрыть другого с поличным. При этом он был начитан и остер умом.
Широкая публика знала его как бойкого газетчика. Свои бранчливые статейки он всегда надписывал «Ахиллевс». Прогрессист и либерал, он имел даже свою полосу, именовавшуюся «Стрелы Ахиллевса», в которой, согласно вкусу времени, проезжался по части лысин и животов министров, льстил политиканам, которые должны прийти к власти, расшаркивался перед великосветскими дамами и богатыми купцами. Для восхвалений он всегда пользовался мифологией. «Вчера по Шосяуа Киселефф прогуливалась сама Афродита», «Даже Гермес не мог бы заключить такой сделки» — таков был обычный стиль его статеек. Высокий, как бы сплюснутый по бокам, с костистой головой, получивший прозвище «Огурец», Панайот Потамиани никогда не обедал за собственный счет. Великий любитель хорошо поесть и выпить, он сам себя приглашал к чужому столу. В разговорах, как и в своих статейках, он был смел и весьма часто даже нахален. Когда же ему доводилось столкнуться с человеком, которого он оболгал, Панайот делал вид, что ничего подобного не было. Он забывал обо всем, чувствовал себя как ни в чем не бывало, угодливо понижал голос, если человек был могущественнее его, и ничем не гнушался, чтобы польстить «барину». Поначалу Буби вовсе не собирался заводить с ним знакомства, тем более что многие статьи в либеральных газетах, задевавшие его отца, принадлежали Панайоту. Познакомились они однажды вечером во время скандала в Национальном театре: иностранный импресарио оскорбил актера местной труппы, а студенчество поднялось на его защиту. После театра полупьяный Панайот сидел в ресторане «Косма» за столом с недавно избранными депутатами-либералами и разглагольствовал перед компанией человек в двадцать, которые слушали его разинув рты. Он говорил о Мольере и о детях Мольера, иностранных артистах, приехавших на гастроли, о румынском нахальстве и отсутствии культуры, в результате чего «был потрясен святой алтарь западного искусства, временно воздвигнутый на берегах Дымбовицы». Все слушающие, устыдившись, признали его правоту и удалились. Не удовлетворившись этим успехом, Панайот пустился странствовать от столика к столику и разглагольствовать. Благородная публика с радостью принимала его.
— Вот чертов грек! — слышалось у него за спиной.
Панайот Потамиани все слышал, ухмылялся и переходил к другой компании. Так он добрался и до столика, где сидел Буби. Поскольку подобные сцены часто происходили в разных кафе и ресторанах, способствуя славе газетчика, Гунэ Ликуряну давно знал его и, будучи сам ничтожеством, восхищался Панайотом как оратором.
Когда Огурец подошел к столу, Гунэ встал, предложил ему стул и представил сидящих.
Услышав имя Барбу, Потамиани потребовал уточнения:
— Сын министра, фабрикант, не так ли?
И когда Ликуряну подтвердил, Панайот через стол протянул руку Буби и воскликнул:
— Очень приятно, баронет!
Буби промолчал. Журубице грек очень понравился. Она слушала его как завороженная. Все, что он ни говорил, должно было быть замечательным, поскольку говорил это очень умный человек. А говорил он много, быстро, не переводя дыхания и не давая никому слова вставить. Время от времени он вспоминал, что сидит за столом, поднимал бокал и, глядя Катушке в глаза, гнусаво пел:
— Я б розами увил твои власы, сильфида!
Потом до дна опоражнивал бокал весьма оригинальным способом: не делая глотков, просто вливал в себя вино. Журубица не понимала, что за тост постоянно произносит Панайот, но была уверена, что это необычайно красиво и весьма лестно. Она краснела, улыбаясь, благодарила его легким наклоном головы и опускала глаза. Все это не нравилось Буби. Замкнувшись в себе, он сидел, не проронив ни слова. Потамиани, наоборот, очень понравилось за их столом, и он просидел с ними до самого утра. Гунэ тоже был в восторге и непрерывно заказывал вина и закуски, за которые расплачиваться должен был Буби. Все больше пьянея, газетчик витийствовал, мешая всемирную историю, мифологию и события последних выборов, когда либералы, хотя и были в оппозиции, получили в парламенте значительное большинство.
15