Сломить самых твердолобых было, конечно, невозможно, их не пугала перспектива прослыть жестокими и реакционерами, но благодаря стараниям обер-прокурора они частенько оказывались в меньшинстве.
Вторая половина 1891 и начало 1892 года стали для Анатолия Федоровича временем утрат. Умер Иван Александрович Гончаров. Старый друг так и не завел семьи и все имущество завещал детям своей овдовевшей прислуги, которых нежно любил и о которых заботился все последние годы.
«Дорогой друг мой! — пишет Кони Морошкину. — Какая-то злая судьба постоянно отсрочивает мой отъезд в Москву и свидание с тобою. Третьего дни тяжко обострился недуг И. А. Гончарова (нас соединяли старые дружеские отношения, — я посвящен был во все его дела и вместе со Стасюлевичем состою его душеприказчиком), а сегодня утром он скончался почти что в моем присутствии, с глубокою и трогательною верою. Приходится хлопотать о его похоронах и о целой массе вещей. А во вторник возвращается государь и может назначить мне в пятницу прием (я ему еще не представлялся)[38]».
В Москве тихо угасала Ирина Семеновна. Кони уже давно получал от матери тревожные письма:
«…Я очень больна; но не так, чтобы ты все бросил и ехал ко мне, если что будет угрожающее, я буду телеграфировать…»
«Голубчик мой, милый друг. Боюсь, не напугала ли я тебя моим последним письмом и потому [пишу] тебе, что мне гораздо лучше… успокойся дорогой» и подпись: «Старенькая старушка».
Похоронив 17 сентября Гончарова, Анатолий Федорович в тот же вечер скорым поездом уехал в Москву. Остановился он в гостинице «Континенталь» и каждый день, в течение почти недели, бывал у матери. Много рассказывал о сенате. Особенно интересовалась Ирина Семеновна литературными делами сына, гордилась успехами. Подаренные ей книги она бережно хранила, никому из своих приятельниц не давала читать. Двадцать третьего сентября вечером у матери были гости, а когда все разошлись, Анатолий Федорович еще долго сидел наедине с нею. Вспоминали Федора Алексеевича. Он «был ее первая и единственная любовь». Потом добродушно, без былой запальчивости, поспорили об Александре III. Ирина Семеновна, «испытанная жизнью и разнообразным горем, вся просветлевшая душою к старости», уже не сердилась, когда сын отзывался о монархе не слишком лестно. Только качала несогласно головой: «Ах, какой ты вздор говоришь!»
Не упоминала теперь мать и про «вдовий дом», куда одно время хотела устроиться. Ее письма с описанием хлопот «у начальства» доставляли Анатолию Федоровичу немало огорчений.
«…Теперь вот что, голубчик. Знаешь ли, что есть мне надежда попасть во Вдовий дом — там попечитель Георгий Иванович Барановский, я с ним познакомилась еще в Саратове, где он был губернатором… Ну, тогда конец скитаниям, а берег, берег и Богу слава. Прекрасное положение, церковь, больница и большой сад — чего лучше старушке?»
Материально он мать хорошо обеспечивал, каждый месяц посылал деньги для безбедного существования, а вместе они жить не могли. «В наших характерах и взглядах в начале было много противоречий. Но с годами все это сгладилось. Взаимная терпимость вступила в свои права, и сороковые годы моей жизни были уже наполнены возродившимися чувствами детской нежности к моей многострадальной матери», — вспоминал Анатолий Федорович. Но, наверное, взаимной терпимости оказалось недостаточно для совместного житья. Человек очень щепетильный во всем и особенно в том, что касалось службы, Кони переживал и раздражался, когда мать хлопотала за кого-то, передавала ему письма от незнакомых посетителей, обсуждала с приятельницами его успешное выступление или очередное назначение. В письмах Ирина Семеновна часто оправдывается перед сыном:
«Пишу это письмо в большом страхе, что ты снова станешь меня упрекать за то, что я прошу тебя за кого-нибудь, уверяю тебя, что я не прошу и просить тебя не буду никогда, и если ты получишь какое-нибудь письмо с моею припискою, то, пожалуйста, не обращай на это внимания — недавно приехал ко мне Андреев Александр Николаевич с женою и привез с собою письмо, которое ты если не получил, то получишь, и умолял меня сделать на нем приписку к тебе: «Вы мать, и Ваше слово будет много значить». Ну как было отказать? Ну я и написала; только ты не придавай этому никакого значения и, пожалуйста, не делай мне выговору — мне каждое, самое небольшое огорчение… большое страдание. Я, право, не виновата. И за что только они ко мне едут? Не компрометируя себя, я не могу говорить, что не смею писать, не сделав тебе неприятность…»