– Я так горжусь. Мы все гордимся. Вся страна будет гордиться, узнав о вашем возвышении. Декан, вы знаете, что для нас в Манильской епархии этот человек – настоящая легенда? Вы знаете, что он сделал? – Он снова обратился к Бенитезу: – Сколько же лет прошло? Двадцать?
– Скорее, тридцать, ваше высокопреосвященство, – ответил Бенитез.
– Тридцать!
Мендоза начал вспоминать: Тондо и Сан-Андрес, Бахала-На и Куратонг-Балеленг, Пайатас и Багонг-Салинган…[31] Поначалу эти слова ничего не говорили Ломели. Но постепенно он начал понимать, что это либо названия трущобных районов, где Бенитез служил священником, либо уличных банд, которым он противостоял, создавая спасательные миссии для их жертв, в основном детей, вовлеченных в проституцию, и наркоманов. Спасательные миссии все еще существовали, и люди все еще вспоминали «священника с тихим голосом», который их создал.
– Для нас обоих такая радость наконец увидеть вас, – заверил Мендоза, показывая на Рамоса, и тот с энтузиазмом кивнул.
– Постойте, – сказал Ломели, нахмурившись; он хотел убедиться, что понял правильно. – Вы трое фактически не знаете друг друга?
– Лично – нет. – Кардиналы отрицательно покачали головами, а Бенитез добавил:
– Я покинул Филиппины много лет назад.
– Вы хотите сказать, что все это время были на Ближнем Востоке?
За спиной Ломели раздался еще один голос:
– Нет, декан, он долгое время провел с нами в Африке!
За соседним столиком сидели восемь африканских кардиналов. Говоривший, пожилой архиепископ-эмерит Киншасы Бофре Муамба, встал, поманил к себе Бенитеза, прижал к груди:
– Добро пожаловать! Добро пожаловать!
Он провел филиппинца вокруг стола, и кардиналы клали свои суповые ложки и вставали, чтобы пожать ему руку. Ломели, глядя на них, понимал, что и из этих людей тоже никто прежде не видел Бенитеза. Они явно слышали о нем, даже почтительно к нему относились, но он работал в отдаленных местах и нередко за пределами традиционной церковной структуры. Из того, что уловил Ломели (он стоял поблизости, улыбался, кивал и все время внимательно слушал, к чему приучился, будучи дипломатом), деятельность Бенитеза в Африке была такой же тайной, как и в Маниле: активной и опасной. Она включала создание больниц и убежищ для изнасилованных в ходе гражданских войн на континенте девочек и женщин.
Теперь миссия Бенитеза становилась Ломели яснее. И да, теперь он точно понимал, почему этот священник-миссионер вызывал симпатию у его святейшества, который нередко высказывал убеждение, что Бога чаще всего можно встретить в самых бедных и жутких уголках земли, а не в удобных приходах нашего мира. Чтобы отправиться туда и найти Его, требуется мужество.
«Если кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною. Ибо кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее; а кто потеряет душу свою ради Меня, тот сбережет ее»[32].
Бенитез был именно из тех, кто никогда не поднялся бы по иерархической церковной лестнице… кто и не думал ни о чем таком… и кто всегда чувствовал себя неловко в обществе. У него не было другого способа попасть в Коллегию кардиналов – только благодаря чрезвычайному папскому покровительству. Да, Ломели мог понять все это. Единственное, что его озадачивало, была эта скрытность. Неужели опасности для Бенитеза увеличивались, если бы он был публично назван кардиналом, а не архиепископом? И почему его святейшество больше никого не посвятил в свое решение?
Кто-то за спиной вежливо попросил Ломели подвинуться в сторону. Архиепископ Кампалы Оливер Накитанда принес стул, столовые приборы, взятые им с соседнего столика, и кардиналы потеснились, чтобы освободить место для Бенитеза. Новый архиепископ Мапуто, чье имя Ломели забыл, показал монахиням, что нужно подать еще одну тарелку супа. От вина Бенитез отказался.
Ломели пожелал ему приятного аппетита и повернулся в поисках места для себя. Через два столика кардинал Адейеми разглагольствовал перед своими соседями. Африканцы смеялись над его знаменитыми историями. Но при этом нигериец выглядел встревоженным, время от времени бросал взгляд на Бенитеза, и на его лице появлялось выражение недоуменного раздражения.
Число кардиналов-итальянцев в конклаве было диспропорционально велико – для их размещения потребовалось более трех столиков. За одним сидел Беллини и его либеральные сторонники. За вторым – традиционалисты, и заправлял здесь Тедеско. За третьим сидели кардиналы, которые либо еще не выбрали ни одну из фракций, либо сами вынашивали тайные планы. Ломели с огорчением отметил, что за всеми тремя столиками для него было зарезервировано место. Первым его увидел Тедеско: