– Так о чем речь?
В его голосе слышалась нотка раздражения.
– Не могли бы мы побеседовать в более приватной обстановке? Может быть, в вашей комнате?
Белейшие зубы Трамбле скрылись. Уголки губ опустились. Ломели подумал, что он откажется.
– Что ж, пожалуй, раз вы настаиваете. Но, если не возражаете, коротко. Я еще должен поговорить с некоторыми коллегами.
Его комната была на первом этаже. Он повел Ломели по лестнице, потом по коридору. Шел быстро, словно сгорая желанием поскорее закончить разговор. Номер был такой же, как у его святейшества. Все освещение – люстра наверху, прикроватная лампа и настольные, даже в ванной, – оставалось включенным. Было что-то больничное в этом свете, у Ломели возникла ассоциация со сверкающей операционной – никаких личных вещей, если не считать спрея для волос на прикроватной тумбочке.
Трамбле закрыл дверь и не пригласил Ломели сесть.
– Так о чем вы хотели поговорить?
– О вашей последней встрече с его святейшеством.
– И что с нашей встречей?
– Мне сказали, что она прошла негладко. Это правда?
Трамбле потер лоб и нахмурился, словно напрягая память.
– Нет, ничего такого я не помню.
– Хорошо, я скажу конкретнее. Мне сообщили, что его святейшество потребовал вашей отставки от всех обязанностей.
– Вот оно что! – Выражение лица Трамбле прояснилось. – Эта чепуха?! Насколько я понимаю, вам об этом сообщил архиепископ Возняк?
– Этого я не могу вам сказать.
– Бедняга Возняк. Знаете, как обстоят дела?
Рука Трамбле нащупала в воздухе воображаемый стакан, и камерленго решил:
– Когда все это закончится, мы должны обеспечить ему надлежащее лечение.
– Значит, утверждение, что его святейшество на той встрече освободил вас от ваших обязанностей, ложно?
– Абсолютно! Полный абсурд! Спросите монсеньора Моралеса. Он присутствовал.
– Я бы сделал это, если бы мог, но очевидно, что теперь это невозможно – мы изолированы от внешнего мира.
– Могу вас заверить, он лишь подтвердит то, что говорю вам я.
– Не сомневаюсь. И все же мне это представляется странным. У вас нет предположений, почему такая история стала распространяться?
– Я бы сказал, декан, что это очевидно. Мое имя называлось среди вероятных претендентов на папский престол – нелепое предположение, даже говорить об этом не стоит, но вы, вероятно, слышали какие-то разговоры… и кому-то нужно очернить мое имя ложными слухами.
– Вы считаете, их распространяет Возняк?
– А кто еще? Я знаю, что он приходил к Моралесу с какой-то историей о словах, якобы сказанных его святейшеством. Я это знаю, потому что мне Моралес сказал о разговоре с Возняком. Могу добавить, что побеседовать со мной лично он не осмелился.
– И вы объясняете это злостным заговором, имеющим целью дискредитировать вас?
– Боюсь, других объяснений нет. Это очень печально. – Трамбле соединил руки. – Я помяну архиепископа в моих молитвах сегодня и буду просить Господа помочь ему преодолеть трудности. А теперь, если вы меня извините, я спущусь вниз.
Он двинулся к двери, но Ломели встал у него на пути.
– Один последний вопрос, если позволите. Просто для того, чтобы успокоить мою душу. Не могли бы вы сказать мне, что обсуждали с его святейшеством в ту последнюю встречу?
Трамбле изображал гнев с такой же легкостью, как благочестие и улыбки.
– Нет, декан, не могу. И если честно, я шокирован тем, что вы просите рассказать о приватном разговоре – очень драгоценном для меня приватном разговоре, с учетом того, что это была моя последняя беседа с его святейшеством.
Ломели приложил руку к сердцу и чуть склонил голову в извиняющемся жесте:
– Я вас понимаю. Прошу меня простить.
Канадец, конечно, лгал. Они оба это знали. Ломели отошел в сторону, Трамбле открыл дверь. Они молча двинулись по коридору, а на лестнице пошли в разных направлениях: канадец вниз, в холл, продолжить разговор, декан – устало вверх на еще один пролет, в свою комнату и к своим сомнениям.
5. Pro eligendo Romano pontifice[34]
В ту ночь он лежал в кровати в темноте, с четками Пресвятой Богородицы на шее и скрестив руки на груди. Такую позу он впервые освоил мальчишкой, чтобы побороть телесные искушения. Цель состояла в том, чтобы сохранить ее до утра. Теперь, почти шестьдесят лет спустя, когда такие искушения перестали представлять для него опасность, он по привычке продолжал спать в этой позе – как статуя в гробнице.
Безбрачие не стерилизовало и не разочаровало его в противоположность бытующему на сей счет светскому мнению относительно священников, напротив, сделало его сильным, состоявшимся. Он представлял себя воином в рыцарской касте: одиноким неприкосновенным героем, выше обыкновенных людей. «Если кто приходит ко Мне и не возненавидит отца своего и матери, и жены и детей, и братьев и сестер, а притом и самой жизни своей, тот не может быть Моим учеником»[35]. Он не был наивным человеком. Знал, что такое желать и быть желанным как для мужчины, так и для женщины. И все же никогда не поддался физическому влечению. Одиночество стало его гордыней. И только когда ему поставили диагноз «рак простаты», начал размышлять о том, что пропустил в жизни. Потому что кем он стал сегодня? Уже больше не рыцарь в сияющих латах, а бессильный старик, ничуть не более героический, чем какой-нибудь обитатель дома престарелых. Иногда он спрашивал себя, какой во всем этом был смысл. Душевные боли по ночам проистекали теперь не от похоти, а от сожаления.