Ломели переводил взгляд и на других. Беллини сидел в дальнем углу. Он, казалось, оставил попытки повлиять на колеблющихся и на сей раз просто ел вместе с коллегами-теологами Вандроогенброеком и Лёвенштайном. Они явно обсуждали томизм[75] и феноменологию. Или какие-то подобные абстракции.
Что касается Бенитеза, то, как только он прибыл в столовую, его пригласили за свой стол англоязычные. Ломели не видел лица филиппинца – тот сидел спиной к нему, но выражения его собеседников мог созерцать. Это были Ньюбай из Вестминстера, Фитцджеральд из Бостона, Сантос из Галвестон-Хьюстона, Рудгард из Конгрегации по канонизации святых. Как и африканцы вокруг Тедеско, они, казалось, внимательно слушают, что говорит их гость.
И все время между столиками с подносами и бутылками вина дефилировали дочери милосердия святого Викентия де Поля. Ломели был знаком с древним орденом с тех времен, когда служил нунцием. Орденом управляли из материнского дома на рю Дю-Бак в Париже. Он два раза бывал там. В часовне дома были похоронены останки святой Катерины Лабуре и святой Луизы де Марийак. Члены ордена отдали свои жизни не для того, чтобы стать официантками кардиналов. Издавна орден видел свою цель в служении бедным.
За столом Ломели царило мрачное настроение. Если они не заставят себя голосовать за Тедеско (а они согласились, что для них это невозможно), то придется постепенно примириться с тем фактом, что они больше, вероятно, никогда на протяжении своей жизни не увидят папу-итальянца. Беседа весь вечер шла бессвязная, и Ломели был слишком погружен в свои мысли, чтобы обращать на нее внимание.
Разговор с Бенитезом сильно встревожил его. Он никак не мог выкинуть из головы слова филиппинца. Неужели он и в самом деле в последние тридцать лет поклонялся Церкви, а не Богу? Ведь, по существу, именно это обвинение и предъявил ему Бенитез. Сердцем он чувствовал справедливость слов филиппинца – грех, ересь. Чего уж удивляться, что ему стало так трудно молиться?
Это было озарение, сходное с тем, что пришло к нему в соборе Святого Петра, когда он собирался прочесть проповедь.
Ломели понял, что не может больше терпеть, и отодвинул стул:
– Братья мои, боюсь, я был скучным собеседником. Пожалуй, пойду в постель.
За столом раздался приглушенный хор голосов:
– Доброй ночи, декан.
Ломели направился в холл. Почти никто не обратил на него внимания. А из тех, кто обратил, никто бы не смог по его размеренной, важной походке догадаться о той сумятице, что творилась в его голове.
В последнюю минуту он, вместо того чтобы пойти к лестнице, свернул к стойке регистрации. Спросил у дежурной монахини, может ли увидеть сестру Агнессу. Было около половины десятого вечера. У него за спиной в обеденном зале подавали десерт.
Когда сестра Агнесса появилась из своего кабинета, что-то в ее поведении навело его на мысль: она ждала его. Ее красивое лицо было точеным и бледным, глаза сияли небесно-голубым светом.
– Ваше высокопреосвященство?
– Добрый вечер, сестра Агнесса. Я подумал: не могу ли я еще раз поговорить с сестрой Шануми?
– К сожалению, это невозможно.
– Почему?
– Она уже возвращается домой в Нигерию.
– Бог мой, какая спешка!
– Сегодня вечером как раз был рейс Эфиопских авиалиний на Лагос из Фьюмичино. Я решила, что для всех будет лучше, если она улетит.
Ее глаза, не мигая, смотрели в его.
После паузы он сказал:
– В таком случае, может быть, я могу приватно поговорить с вами?
– Конечно, ведь именно этим мы сейчас и заняты, ваше высокопреосвященство.
– Да. Но я бы хотел продолжить разговор в вашем кабинете.
Она сопротивлялась. Сказала, что уже поздно и ей нужно закончить работу. Но потом все-таки провела его за стойку регистрации в свой маленький стеклянный кабинет. Жалюзи были опущены. Единственный свет здесь давала настольная лампа. На столе стояла старая магнитола, из нее неслись звуки григорианского песнопения. Ломели узнал «Alma Redemptoris Mater» – «Любящая мать нашего Спасителя». Это свидетельство ее набожности тронуло его. Он вспомнил, что ее предки, погибшие во времена Французской революции, были канонизированы. Сестра Агнесса выключила музыку, и он закрыл дверь. Оба они остались стоять.
75