Евразийское отношение к советской системе полнее всего выражено в брошюре Н. Н. Алексеева "На путях к будущей России. Советский строй и его политические возможности" (1927). Чрезвычайно характерна критика этой брошюры, данная в эмигрантской печати. По утверждению М. В. Вишняка, Н. Н. Алексеев в своей аргументации "ограничился доводом общего порядка, тем, что от непримиримости с началами права, закономерности и т. д. ныне действующей системы Советов нельзя заключать к непримиримости с этими началами советской системы вообще". М. В. Вишняк не согласен с этим заключением: "… достаточно вдуматься в то, что живит в приводит в движение всю систему, вокруг чего все — от лишения гражданских свобод и до открытой подачи голосов — вращается в СССР, чтобы увидеть в диктатуре ВКП spiritus rector, приводной ремень ко всему советскому механизму, его начало и конец, с которой стоит в падает вся система… самоочевидно, что советы и правовое государство, свобода и советы — вещи несовместные и полярно-противоречивые" [176]. Вот поистине — слепорожденные люди! Что же есть мир: совокупность ли негибких окостенелых явлений, которые существуют так, как они есть, и погибают такими же, или система меняющихся, развивающихся форм, пластичных, открытых творческому воздействию? Для М. В. Вишняка, видимо, первое, для нас — второе. Чего хотите: снова уничтожения существующих форм, хотя бы и несовершенных (потому и подлежат они развитию и преобразованию!) и насаждения европейских? Поверьте, из этого опять ничего не выйдет. Вдумайтесь хотя бы в приведенные выше слова "английского евразийца" — человека, который смотрит со стороны и которого никак нельзя обвинить в "отталкивании от Запада". Даже открытая подача голосов представляется вам явлением, с которым вы не можете справиться. Как будто эту подачу нельзя заменить иной, отнюдь не устраняя Советов как иерархически расчлененной формы управления и самоуправления.
Нет, евразийцы твердо стоят на лозунге преобразования и развития советской системы.
Невольно приходится задуматься о том, что движет критиками: просто ли они сердятся и потому не способны думать, или же многолетнее "европейничание" и вообще лишило их этой способности?
Н. П. В. говорил в "Последних Новостях": "Не чувствуя в себе творческих сил, оба союзника (т. е. Н. Н. Алексеев и евразийство) в "поисках новых политических возможностей"… "уцепились за советы" и в спешке преклонились не столько перед советской действительностью, сколько перед ее евразийско-сочувственным искажением" [177]. Так отобразилась в сознании автора из "Последних Новостей" идея творческого развития из существующего. Кого же можно упрекнуть в отсутствии "творческих сил"?
Рассматривая критическую часть брошюры Н. Н. Алексеева, А. А. Кизеветтер высказывает суждение о русских авторах, касавшихся несовершенств в политическом строе Европы: "Подберут несколько крох с роскошного стола ее же научной самокритики, да и выдают эти крохи за изобретение восточнорусского мышления" [178]. Трудно найти иностранного автора, который шел бы так далеко в уничижении русского духа, как это делает А. А. Кизеветтер.
Антиэтатическим критиком евразийства является Н. А. Бердяев [179]: по его мнению, "утопический этатизм евразийцев приводит их к той ложной и опасной идее, что идеократическое государство должно взять на себя организацию всей жизни, т. е. организацию всей культуры, мышления, творчества, организацию и душ человеческих, что есть задача Церкви". Евразийцы действительно — "этатисты". Но это отнюдь не значит, что они хотят, напр., передать государству "организацию душ человеческих", в том смысле, в каком это есть "задача Церкви". Что они не возлагают на государство такой задачи, это следует с полной ясностью и из их понимания отношений между государством и Церковью (см. выше). Быть этатистом — это отнюдь не значит не признавать ничего, что не есть государство. Это значит отстаивать определенные формы государственной активности, и прежде всего решающую роль государства в хозяйстве, в форме "контроля" и в форме государственной собственности. Наряду с тем, как подсобная, но важная форма должна сказываться и должна признаваться в качестве устойчивого и должного порядка — и соразмерная роли государства роль в хозяйстве индивидуальных и "соборно-общих" субъектов (т. е. отдельных хозяев и кооперативно-артельных объединений). Иными словами, экономическая система евразийства не есть просто "государственная", но государственно-частная система. Поскольку же Н. А. Бердяев рассматривает этатизм евразийцев как нечто всеобъемлющее, его критика бьет мимо цели. "Государство по природе своей ограниченно и относительно, оно ограничено в принципе субъективными правами личности и свободой творящего духа, не поддающегося никакой организации". От этих формулировок веет интеллигентским страхом пред государством. Государство не только ограничивает себя субъективными правами личности, но и создает защиту этих прав. Дух, конечно, свободен. Но нельзя признать, чтобы он не подлежал никакой организации. Мы согласны с автором, что организацию эту нельзя понимать как сплошное огосударствление духовной жизни. Но это не исключает возможности вносить начала организованности и в духовную жизнь. Плоха та организация, которая уничтожает свободу духа. Тем самым она иссушает источники творчества. Но организацию, которая направляет свободу, которая, не противореча ей, соединяет усилия многих к единой цели, — такую "организацию" евразийцы признают и ее желают, в том числе в области научного творчества.
176
Рецензия на брошюру Н. Н.Алексеева "Современные Записки", XXXII. Париж. 1927, стр. 490–491.
179
Статья "Утопический этатизм евразийцев", журнал "Путь", № 8. август 1927, стр. 141–144. Нерассматриваем здесь более ранней статьи Н.Ача "Евразийцы" (Путь, № 1, сентябрь 1925, стр. 134–139), на которую дал в свое время обстоятельный ответ от имени евразийцев Л. П. Карсавин ("Путь", № 2, январь 1926. стр. 124–127).