На Нехотеевке поджидал «уазик» с опергруппой и бэтээр. Вот это уже лишнее: ну зачем такой привлекающий внимание эскорт. Возражать бесполезно. Вернулся старший, сообщил, что Казачья Лопань под обстрелом, в Липцы не проехать через лес — заминировано, да и ДРГ шалят, а в круг — надо перегружать груз, но времени нет. Остаются Большие Проходы.
Лукавят ребятки, ой как лукавят. Пусть Казачка под минами — бывает. Пусть с Липцами проблема, но сказками про ДРГ и мины я за эти три месяца насытился вдосталь. Просто до Проходов недалеко, и перегружать машину не надо. Лентяи.
До села добрались минут за сорок. Бэтээр развернулся и встал на выгоне тылом к храму. Было пустынно, народ жался по-над заборами, не рискуя подходить: а кто ж знает, по чью душу прибыла эта непонятная команда.
Грязновато, лужи, ветерок, а на душе светло. Пасха.
Старший торопит: надо поскорее разгружаться и ехать. Куда разгружаться, коли храм закрыт? Иду к дому поблизости. Сопровождает верзила с автоматом: приказ старшего не отходить ни на шаг. Ворчу, пытаюсь вернуть его к товарищам, но он молча сопит и чешет следом.
Калитка на запоре, звонка нет, стучу, но никто не выходит. Подтягиваюсь, высовываю голову над забором и вдруг басовитое и резкое:
— Геть с забора!
Из дома появляется невысокий мужик с недобрым лицом. Затаился в сенцах, смотрел в щелку, не выходил, выжидал, пока я не покусился на его крепость, упырь.
— Нечего по заборам лазить. Чего надо?
Объясняю, что привёз куличи и гуманитарку и хотел бы в храме разгрузить, но он закрыт. Упырь изучающе-выжидающе-настороженно режет взглядом — дай нож, так зарежет в чистую, потом цедит:
— Нет её.
— Кого «её»? — начинаю заводиться.
Ещё пять минут такой интеллектуальной беседы, и придётся ему от души навешать. Жаль, нет 37-го: тот бы уже наградил упыря затрещинами. Наверное, тот понял, что расправа грядёт скоро и будет весьма болезненна, поэтому, уже смягчившись, поясняет, что матушка ушла с час назад. Живёт на краю села, далековато, да и на легковой не проехать. Вежливо прошу съездить за матушкой — наша машина в его распоряжении. Видно, что ему не очень-то хочется покидать свою ракушку, но аргумент в лице моего верзилы-сопровождающего убедителен.
Матушку Ирину привезли минут через сорок. Она матушка без батюшки — он умер в самый канун майдана, и теперь приходится и за храмом смотреть, и службу отправлять, а после двадцать четвёртого она главная власть на селе, и врач, и психотерапевт.
Откуда народ и взялся, сразу заполнив небольшой церковный двор. По домам сидели, в окошко выглядывали да из-за заборов. Видели же мелькавшие то здесь, то там платочки да шапки, значит, живёт село, да только не торопится на встречу с избавителями от украинского нацизма. А как только появилась матушка Ирина, так повалили к храму: вот ей верят. Раз она здесь, то беды не будет, любое лихо отведёт.
Машину разгрузили в один присест, потом полчаса записывал нужды селян. В основном лекарства просили привезти — постарело село, молодёжь уехала, вот и доживают со своими болячками.
Попросил матушку Ирину передать посылку с лекарствами для родственницы знакомого нашей «Константы»[43]: живёт на краю села около леса, а лишний раз «светиться» у её дома не стал. Как чувствовал: недели через две в село вошли каратели из «Кракена».
Матушка открыла храм, пригласила зайти. Почти два века назад построен он нашими земляками — вот и связь с землёй белгородской. А потом, как ни торопили товарищи военные, слушал её рассказ о жизни. Без стенаний и жалоб. Не спрашивал её об отношении людей к происходящему — сама поведала. Не ропщет народ, смирён и понимающ: кара это за грехи, за молчание, за трусость. За то, что пошатнулась вера в справедливость, что жить стали не по совести. Понимают, что не Россия начала войну с Украиной — это Украина вместе с Америкой и Европой решили уничтожить Россию. Испокон веку точили зубы, не по нраву вера наша, так что мы защищаемся.
А Киев что? Он еще до нашествия монгол от Руси отшатнулся, всю жизнь продавался то Литве, то полякам, то крымчакам, то к шведам рванул, да царь Пётр образумил. Война с сатанистами идёт, но мы всё равно победим, потому что правда за нами.
Мы уезжали, а у храма стояла маленькая женщина в платочке с гордо поднятой головой и крестила вдогонку.
Уже прощаясь на переходе, спецназовец сказал:
— Когда увидел её, одинокую, но гордую, стоящую у храма и осенявшую нас крестом, вдруг подумалось, что это сама Россия, одинокая, но гордая, провожает нас. Не сломить нас, никогда и никому.