Мимо пронеслись два бэтээра с красными флагами. Приятель проводил их долгим взглядом, улыбнулся:
— Ты знаешь, душа радуется. Отвыкли от красного цвета. Ничего, вкус — дело наживное, привыкнут.
О войне писать желания нет — она везде одинакова с небольшими отличиями в формах и методах. Два дня назад «помножили на ноль» укроповскую БТГ[46] — решили прощупать оборону под Херсоном. Размочалили артой да РСЗО, так что моим спецназовцам остались крохи. Что Херсон, что Николаев — области особые, густо перемешанные западенцами, в головушки которых настолько вдолбили свидомые их исключительность и первородность, что диву даешься. Но всё же есть несломленные этими годами бандеровской тотальности, которым хоть сейчас раздал бы оружие и сколотил из них отряды помощи нашим росгвардейцам. Кому, как не им знать подноготную своих соседей, писавших доносы, стучавших в СБУ, подвизавшихся карателями. Часть этих мужиков готовы идти в окопы, лишь бы поскорее очистить землю от майдановской скверны. Но пока лезет из щелей всякая плесень на освободившиеся места, расползается по чиновничьим кабинетам и почему-то именно эта наглая, напористая, хамская, лживая теперь уже сила становится востребованной.
Два слова о местных.
Во-первых, поразил слабый пол, разукрашенный тату в самых непотребных местах — западная культура в действии для плебеев. Причём от девиц до вполне зрелых и даже перезрелых тёток.
Во-вторых, напористость, хамовитость, безапелляционность, хитрость, стремление к выгодности во всём. У нас таких называют хабалками. Может быть, потому такое впечатление, что они на виду — на блокпостах с огурцами и ягодами, в магазинчиках, на рынке. В вузах не был, в школах, в библиотеках — тоже, да и недосуг.
В-третьих, равнодушие к чужой боли. Когда начинают жаловаться, что наши войска обстреливают города и им отвечаешь, что Донбасс восемь лет ровняют с землей, пожимают плечами: ну и что? Там же неправильные украинцы живут, а вот нас, истинных, за что?
В-четвёртых, удивляет какая-то упоротость, что русские уйду. Втемяшили в свои головы, что мы никогда не возьмём Николаев, а тем более Одессу. Что перемога неизбежна.
В-пятых, подавляющему большинству, особенно селянам, до фени, какая власть и какой будет паспорт — синий или красный. У них холодильник всегда одолевал разум. Главное — чтобы ослабили режим на блокпостах: клубничка да огурчики, что везут в Крым, вянут на жаре в многочасовых очередях. А они действительно огромные, но это дань времени: под огурцами могут и гранаты лежать, и гранатомёт, так что досмотр неизбежен. А то, что столько лет вообще граница была закрыта — не в счёт.
Уезжал с сожалением, что мало повидал-пообщался. Что материала собрал маловато. Что сдирать еще окалину с душ людских и сдирать, чтобы проникнуть к самой сути, чтобы разбудить в них совесть. Что оставляю друзей — настоящих, с душой чистой и светлой.
Не прощались — плохая примета. Просто договорились встретиться в Одессе в «Гамбринусе».
На выезде у супермаркета «Мальвина» сидел старый знакомец. Без вышиванки, но в соломенном брыле — никак у пугала огородного одолжил.
— Малиновка, ничего не попишешь. А ваши, видать, и вправду надолго.
— Да нет, дядя, не надолго, а навсегда.
Часть третья
Бои местного значения
Война — это быт, а всё остальное потом. Война — это рутина, грязь, тело, неделями не знающее воды. Это пропахшая потом и чёрт-те знает чем одежда, промокшая, а потом прихваченная морозом и ставшая жестяной. Это сбитые в кровь пальцы и стёртые ноги в вечно мокрых берцах. Это самодурство начальников, пофигизм бойцов, до оскомины дебильные приказы одуревших от «полководческого дара» командиров. Война — это подвиги, а подвиг зачастую рядышком с дуростью командира. Война — это трусость, бездарность, тупость, халатность. Война живёт по своим законам, которые отличаются от законов мирного времени.