Жаль, что нельзя называть подразделение, место боя, имя воина, поэтому ограничусь лишь направлением — харьковское направление, район Русской Лозовой. Время — майские праздники. Эта бригада спецназа заходила первой на рассвете двадцать четвертого февраля. Была в Харькове, вышла по приказу. «Пожарная команда» — бросали на самые опасные участки, и они блестяще выполняли задачу.
Мы были рядышком с первых дней, но встретились только вчера, да и то на несколько часов: отвозили его из города обратно на позиции. Командир разведгруппы, старший лейтенант, совсем мальчишка, худющий и жилистый, наш земляк из соседней области. Зовут Александр, с греческого «защитник». Сын старшего офицера, отмотавшего две чеченские, теперь сражающегося на Донбассе. Но о нём рассказ отдельный, а сначала о его сыне. О наших мальчишках, взваливших на свои плечи груз ответственности за Россию.
В этот день они отражали атаку за атакой накачанных наркотой нациков. Взвод против батальона. Девять часов боя. Волны наступавших накатывались, получали по морде, откатывались, засыпали снарядами и минами позиции взвода, и всё повторялось раз за разом вновь и вновь.
Оставшийся танк загнали в укрытие, попросив командира теперь уже бывшей танковой роты не высовываться, пока не поймут, что разведчикам станет совсем невмоготу. И комроты ждал, когда позицию засыпали снарядами и минами. Ждал, когда накрыли взвод «градом». Ждал до тех пор, пока укры не подошли на бросок гранаты, и тогда на свой страх и риск, задраив люки и выключив рацию, чтобы не остановили из штаба, приказал сам себе: «Вперёд!»
Выскочив из укрытия на озимые, он за несколько минут сжег два танка и три бээмпэ, а затем намотал на гусеницы десятка четыре бесов и вернулся обратно. Изумрудная зелень, испятнанная красным — кровь от разорванных тел, и пять факелов с чёрными клубами. Это не сюр — это страшный оскал войны. Она знает три краски: чёрную, красную и белую — цвет бинтов. Комроты ещё дважды вырывался из укрытия и своим танком давил, давил, давил, потому что к исходу дня закончились снаряды, опустели пулемётные ленты, да и ствол КПВТ[50] погнуло осколком.
Они дрались в окружении, дрались, когда уже не осталось сил. Дрались, когда драться уже было нечем. Даже получив приказ на отход, они всё равно дрались. Ночью они вышли к своим, вынеся всех раненых. И никто не считал их героями, никто не говорил, что они совершили подвиг. Нет, это была рутинная солдатская работа. Саша[51] так и сказал: «Отработали, немного устали, вот отдохнём чуток и завтра опять на работу».
Александр — значит Защитник. Они все Александры земли Русской. Храни их Господь!
Расстались с ним за Стрелечьем. Он уходил, прихрамывая и забросив за спину рюкзак. Отец короткими затяжками добивал сигарету. Вечерело. Прямо на озимые легли мины, вздыбив землю. Чёрное с зеленым. Война взяла в руки кисть. Господи, пусть у неё не хватит краски.
Бойцы под руки волокли сержанта В. к санитарной «таблетке», а Саня, командир разведвзвода, шкандылял сбоку и ворчал на своего «замка»[52]:
— Почему не дождался? Почему сам полез? А если бы…
Обошлось без «если бы». Старлей сломал ногу, когда неудачно спрыгнул с «брони» (думал, что порвал связки, потому даже санинструктору не сказал), и группу повёл «замок». Задание плёвое: выйти к селу, «прощупать атмосферу» и вернуться, поэтому сержант не стал дожидаться, пока бойцы ногу командира обколят и спеленают.
— Мы сами, командир, — замок улыбнулся и потёр ладони. — Ох и порезвимся без тебя.
Старлей застонал даже не от боли, а от слов своего безбашенного зама и бессилия что-либо изменить, поэтому погрозил кулаком, изобразив зверскую рожу:
— Только попробуй, проходимец, сгною. Зайди и выйди на мягких лапках.
Зашли, залегли, притаились напротив любопытного особнячка. «Крузак» и «элька»[53] появились после полудня. Припарковались возле ворот, один из вылезших из машины парней ушёл в дом, остальные разминались, курили, о чем-то переговаривались и громко смеялись. Были они в натовском камуфляже пиксельной расцветки и брониках, на рукавах голубой скотч, на груди и рукаве желто-голубые ленточки.
Сержант приказал взять их на мушку, но огня без команды не открывать, а сам тихонько снялся и, скрадывая добычу, огородами выбрался в другой конец улицы.
Он вышел со стороны Дергачей, поэтому его приняли за своего, и неспеша, вразвалочку, направился к машинам прямо по улице. Уходивший в дом вернулся, и приехавшие стали выгружать тубы, в которых транспортируют «джавелины»[54] и «энлау»[55]. Он шел, насвистывая мотивчик и зажав в руке эргэдэшку[56]. Конечно, наглость, даже высшей степени наглость и вызов, но в этом весь сержант. Оторва по жизни, непричёсанный и незанузданный в армейскую упряжь даже уставами и командирами.
51
Александр Викторович N., старший лейтенант, почти месяц со сломанной ногой воевал, так и не уйдя в госпиталь. Лишь после вывода бригады на короткий отдых был госпитализирован.
54
Джавелин, джевелин (
55
Энлоу, энлау (