Роже де Фуа, оттеснённый в самый угол ротонды плотной стеной рыцарей, сунул кувшин в свой шлем, взял его под мышку и, кивнув Паутвену, стал пробираться к выходу.
- Пошли! Пошли скорей отсюда. Сейчас начнётся! Подъедут Бодуэн Тарентский, Роберт Фландрский, Готфрид Бульонский, другие командиры, пажи, священники. Начнут свои речи и проповеди с крестами и молитвами. Это не для нас! – Граф, схватив барона за рукав, вытащил его из часовни и повёл вниз по боковой улочке к центру города. Навстречу им попался знакомый тирольский рыцарь Эрнгард де Меро. Он ругался вслух, как деревенский кузнец, и срывал с дверей ограбленных крестоносцами лавок и домов щиты, копейные значки и железные перчатки с гербами их владельцев.
- Корыстолюбцы! - вопил он на всю улицу. – Разбойники! Креста на вас нет!
Увидев Паутвена и де Фуа, он замолчал и уставился на кувшин, блеснувший своим медным боком из-под плаща графа Роже.
- И вы туда же!
Гильом Паутвен схватился было за меч, но граф остановил его.
- Это совсем не то, что ты думаешь, - тихо сказал де Фуа и почему-то покраснел. - Мы не грабим, мы… - но рыцарь из Эрля прервал его:
- Да знаю я вас! Эх, вы, крестоносцы! – Де Меро тяжело вздохнул, огляделся вокруг, огорчённо махнул рукой и пошёл дальше, приволакивая задетую стрелой правую ногу.
Паутвен хотел что-то крикнуть ему вслед, но Роже решительно подтолкнул своего товарища в спину, заставляя двинуться дальше.
Через два квартала рыцари остановились и огляделись. В этом районе Иерусалима уже побывали христиане. Ворота и калитки многих домов были взломаны. В переулках бродили оруженосцы, добивая раненых защитников города. В одной из разграбленных харчевен над трупами родственников сидел старый иудей. Гильом толкнул в бок своего товарища и показал глазами на находку - кувшин. Граф понимающе кивнул, и они направились к старику. Рыцари опустились на колени возле несчастного, и Паутвен в показном сочувствии склонил голову перед погибшими. Граф, в свою очередь, похлопал иудея по плечу.
- Что поделаешь, война, - произнёс Роже на латыни и взял старика за шиворот.
- Прочти, что здесь написано, - рыцарь сунул под нос иудею горлышко медного кувшина.
Хозяин разграбленного и осквернённого многими смертями дома непонимающе поднял глаза на графа. Тот ещё раз встряхнул старика. Иудей отрешённо перевёл взгляд на странный сосуд и через несколько мгновений стал беззвучно шевелить губами. Лицо его вытянулось, зрачки расширились. Он весь подобрался, выхватил кувшин из рук рыцаря, вскочил на ноги и пустился наутёк.
Первым опомнился Гильом. Выхватив свой кинжал, он пустил его вдогонку иудею. Лезвие, сверкнув на солнце белой молнией, вошло старику под левую лопатку. Ноги беглеца подогнулись, и он упал, захлёбываясь стонами и хрипом. Рыцари подскочили к нему. Граф вырвал кувшин из крепко сцепленных ладоней иудея и опустился на колено.
- Что здесь написано? - закричал он, приподняв голову старика и не обращая внимания на кровь, пачкавшую его плащ. – Зачем ты это сделал, маленький уродец? Зачем бросился бежать?
- Лухот а-брит[54], - с трудом выдавил из себя иудей и, видя недоумение в глазах рыцаря, повторил уже шёпотом на латыни:
- Foederis, testamentum vetus et novum. Non evitabile aperio [55].
Граф отпустил голову старика, и она с глухим стуком упала на камни. Иудей был мёртв.
- Что он сказал? – Паутвен пнул ногой тело мертвеца.
Роже де Фуа поднялся с земли и, зажав кувшин под мышкой, пошёл прочь.
- Что он сказал? - догоняя графа, крикнул Гильом.
- Тише, - сказал граф, поднимая предостерегающе руку и оглядываясь. - Если верить старику, то это, - Роже похлопал по меди, – какая-то иудейская святыня. Ты не удивился, когда он рванул вниз по улице? Для них – большое святотатство и оскорбление, если иноверец прикоснулся к священному предмету. И ещё, он сказал – «не открывать». Ты бы видел ужас, который полыхнул в его умирающих глазах. Но почему этот сосуд водоносов иудеи замуровали в гробнице Иисуса? – Граф задумчиво посмотрел в сторону оставленной ими часовни. - Интересно, а зачем ты его так кинжалом? Что мы, не догнали бы старика?
- Да ладно тебе жалеть какого-то иудея! Вон их сколько легло сегодня под нашими мечами! А потом, мёртвое тело – всего лишь плоть. А плоть – порождение дьявола, сосуд греха и нечестивых мыслей. Забыл, чему учили нас с детства альбигойские апостолы[56]?
- Послушай! Ну и каша у тебя в голове. Вспомни Нагорную проповедь Христа. «Не убий» - говорил он. А ты сегодня орудовал мечом направо и налево. Ты видел, чтобы я хоть кого-то проткнул своим? Выбить из седла – это милое дело. Оглушить ударом плашмя - пожалуйста. В конце концов, увечье – не смерть, и на мне нет греха убийства. – Роже с осуждением смотрел на Паутвена.
56
Несмотря на то, что слово «катары», по сути, было пренебрежительной кличкой, оно надолго закрепилось в качестве основного названия, наряду с «альбигойцами». Кроме этих двух, в адрес катаров в разных местностях употреблялись также названия «манихейцы», «оригенисты», «фифлы», «публикане», «ткачи», «болгары» (фр. bougres), «патарены». Сами же катары себя так никогда не называли. Для самоидентификации они предпочитали использовать выражения «христиане», «АПОСТОЛЫ» или «христополитане» (граждане Христовы), а верующие называли их «ДОБРЫЕ ЛЮДИ» «добрые мужчины» и «добрые женщины», или же «добрые христиане» «истинные христиане» (лат. veri christiani). Катары претендовали на то, что именно они являются единственной и аутентичной христианской Церковью, а римская Церковь — отклонением от учения Христа. С самого начала катарские проповедники критиковали Римскую церковь за её чрезмерно мирской характер. Многочисленные пороки католического клира, стремление папства к богатству и политической власти, отступление религиозной практики от евангельских идеалов «апостольской бедности» являлись для них свидетельством приверженности католицизма «князю мира сего», т. е. дьяволу.