Старик сжал челюсти. В кабинете повисла угнетающая тишина. Наконец Старик проговорил с дрожью в голосе, но уже без зла:
— Ладно, не будем кипятиться… Я готов признать, что вам не в чем себя упрекнуть. Меня тоже расстроило это дело, Коплан. Но чего вы хотите? Наша работа неблагодарна и рискованна. Порой это вылетает у нас из головы, пока жестокая реальность не заставляет нас опомниться. Во всяком случае, теперь, когда мне будут присылать новичков, я буду настаивать на одном: безобидных заданий не бывает. Какой бы рутинной ни представлялась операция, за углом нас всегда может подстерегать смерть. Так случилось в Пунта-дель-Эсте с Кониатисом. Моник заплатила и за него, и за нас.
— Она вела себя замечательно до последнего мгновения своей коротенькой жизни, — сказал Коплан с каменным лицом.
— Она искала смысл жизни, а мы дали ей, за что умереть, — вздохнул Старик. — В самые безнадежные моменты вы как будто не чужды философии и вам полагается знать, что для избранников судьбы это даже важнее…
Коплан посмотрел на своего шефа. Они встретились глазами и почувствовали то глубокое взаимопонимание, которое нельзя передать словами.
Коплан попадает в пекло
Paul Kenny: “Coplan dans la fournaise”, 1968
Перевод: В. Е. Климанов
Глава I
Сойдя с трамвая, Янош Мареску с облегчением заметил, что дождь кончился. Он постоял немного на месте, взглянул на ручные часы, что-то посчитал в уме и, успокоившись, направился в сторону площади Виктории.
Осенняя ночь была сырой и холодной, улица почти вымерла. Машин не было видно, прохожие тоже попадались редко. По-видимому, люди не хотели выходить из дома в такую погоду.
Дойдя до Шоссе[39], Мареску остановился. Прежде чем перейти на улицу Жиану, он постоял две или три минуты, рассеянно глядя на светящиеся отражения высоких электрических фонарей на мокром асфальте.
Мрачной казалась ему большая опустевшая улица, светящиеся лужи, черное тяжелое небо, угрожающе нависшее над городом… Все это походило на картину художника-сюрреалиста, заставляющую почувствовать отчаяние мира и немую скорбь большого города.
Мареску, от природы очень чувствительный и впечатлительный, тяжело вздохнул. Подойдя к витрине мебельного магазина, он стал внимательно всматриваться в свое отражение в стекле. Перед ним был невысокий, худой, сутуловатый мужчина пятидесяти восьми лет с грустным лицом и усталым взглядом. Лишний раз он убедился, что облик его был малопривлекателен: серое пальто, приличное, но не модное, подчеркивало это ощущение физической и моральной усталости.
Разочарованная улыбка скользнула по тонким губам румына. Он пытался отогнать мрачные мысли, но они были сильнее его. Он заметил, что ежегодно с наступлением ноября у него начинается депрессия.
В действительности Мареску никогда не был оптимистом или весельчаком. Даже в благоприятные времена, когда все шло неплохо, он был скорее мрачноватым человеком. Дело в характере. Он родился грустным, как другие рождаются веселыми. Но хуже всего он чувствовал себя осенью. Как только желтые листья начинали отрываться от веток, его жизненные силы угасали и он становился неврастеником. Сейчас — а это продолжалось уже более недели он почти побил собственный рекорд по хандре. Мрак, окутывающий его душу, постоянно сгущался. Он чувствовал себя подавленным.
Мареску пошел к парку Филипеску, прямая аллея которого выходила на улицу Минку, свернул на тропинку налево, не спеша подходя к кустарникам. Мокрый гравий прилипал к подошвам.
В условленном месте он увидел высокую импозантную фигуру Людвига Кельберга на фоне карликовых деревьев с пышной листвой.
Как обычно, немец был безукоризненно пунктуален.
Уже почти год они встречались по ночам один раз в две недели, и ни разу Кельберг не опоздал.
Великолепно организован! Впрочем, как и вся его нация. Но и очень придирчив. У этого гиганта с бычьим затылком была мания старой девы. Он готов был задушить Мареску за пятиминутное опоздание.
Низким, гортанным голосом немец прошептал:
— Добрый вечер, друг. Сегодня вы вовремя. Как дела?
— Плохо, — пробурчал румын.
— Неприятности? — спросил Кельберг, нахмурив брови.
— Да нет — ответил Мареску разочарованно. — У меня хандра, Кельберг.
39
Шоссе Кизелеф — одна из красивейших магистралей Бухареста, жители города называют ее просто Шоссе.