Хаджи Джелалуддин эфенди Бектешли, Раис Межконсархической мусульманской общины Северных вакфов и Корабля, внимательно слушал отчет, который давал ему имам Консархии Корабля и Прибрежья, которая сама была частью его мультиконсархической епархии, о проблемах, связанных со строительным вмешательством Униатской церковной общины.
Бектешли-эфенди не сказал ни слова, отпуская имама, и переваривал информацию, потягивая из чашечки теплый шербет, который приятно скользил по горлу, потом сосредоточился на планах новой мечети, окруженной десятью минаретами, проект которой вместе с расчетом и чеком на всю сумму проекта поступил от отдела Исламской глобализации Саудовского Халифата.
— Да, вот так, — громко сказал сам себе Раис, стоя посреди комнаты с оттоманками вдоль стен, взял аудиовизуальный коммуникатор и после установления связи, серьезно глядя в камеру, поздоровался:
— 
[3]
— 
[4] — получает он ответ от улыбающегося человека на экране.
— Hello, Cally! — раздается сердечный голос Евы фон Хохштайн, чье появление на большом мониторе с сердцевидным лицом, сломанным носом и маленьким ртом с опухшими рыбьими губами передает (мягко говоря) образ женской непривлекательности.
— Уважаемая председательница комитета, — с некоторой тревогой отвечает ей Каллистрат на довольно неплохом английском языке, — пожалуйста, придерживайтесь официальных титулований.
— О, конечно, мой милый Предстоятель, — глава Комитета европеальных трансферов пытается говорить формальным тоном, но неудержимо хихикает, добавляя, — и Двойной господин Каллистрат.
— Чему я обязан этой чести, уважаемая председательница? — спокойно спрашивает владыка, почувствовав неприятный подтекст в ее добавлении.
— Своему большому елдаку! — без колебаний отвечает Ева фон Хохштайн.
— Ева, пожалуйста, будьте серьезней! — резко реагирует Предстоятель НОУЦ. Вы что, не понимаете, что это официальное совещание, за которым следят все возможные службы консорциума и европеальные разведки…
— Не волнуйся, дорогой, — сказала она с улыбкой на лице, показывая тесное скопище зубов в приоткрытом рту, — коммуникация идет по закрытому каналу! Короче говоря, Калли, милый: я хочу, чтобы ты приехал в Брюссель.
— Чего?
— Я приглашаю тебя с официальным визитом сюда, в Евроцентрал, — говорит Ева фон Хохштайн с неистребимой надутой улыбкой.
— Собираетесь ли вы использовать мой приезд для того, чтобы мне что-нибудь сообщить? Я надеюсь на что-то хорошее, например, на прогресс в статусе моей Консархии…
— Я собираюсь использовать твой приезд прежде всего, чтобы хорошенько потрахаться…
— Ева, заткнись! — кричит Владыка, используя непротокольные выражения.
— …а потом сообщить тебе, что намечается прогресс в вашем трансевропеальном продвижении. После этого ты получишь разрешение донести до гражданского руководства твоей консархии, что твои условия приняты…
— Ева, ты уверена, что это закодированная линия?
— Конечно, петушок! Хотя ради тебя я бы и свое положение поставила на кон!
— Отлично… теперь мне надо убедить этого идиота, что новый собор надо ставить на самой высокой отметке. Это знак для Сикстины и, конечно, для вас…
— О, мы не занимаемся знаками!
— Чего?
— Я говорю: мы не занимаемся знаками. Мы занимаемся смыслами. Под смыслом понимается принадлежность к системе массовой покупки и продажи акций! Евроцентрал — это, напомню тебе, мой дорогой петушок, большая биржа. Знаками занимаетесь вы, попы!.. Darlin, sorry, если это прозвучало грубо.
— Мы привыкли, — сказал Каллистрат на своем домицильном языке, непонятном для нее.
— Надеюсь, это было что-то грязное и непристойное, — сказала она, улыбаясь и показывая густоту верхних зубов. Ты очень сексуален, когда злишься. Да, Калли, сними эту тряпку с головы, я хочу увидеть твои уши, darlin’. Я говорила тебе, что у тебя очень сексуальные уши, baby?
Каллистрат был ошеломлен, вспомнив, как в последний раз она так сильно кусала и сосала его уши, что он целый месяц был вынужден закрывать шрамы и синяки, снимая камилавку только перед сном.
— Baby! Baby, ты в порядке? Ты будто окаменел от ужаса! Are you ok, dartin’?[5]