— Да, — сказал Каллистрат, глядя в одну точку, — мне лучше, чем ты думаешь.
— Что тогда все это значит?
— Это значит, darling, что я согласен приехать в Брюссель…
— Oh, fantastic![6]
— … фантастик будет, когда я начну хреначить тебя дубиной!
— Is this a metaphore, Cally?[7]
— О, йес. Дыс ис дефинитли э метафор. Бикоз ай эм нот гоинг ту бит ю вид май пастор’с стафф, бат ай эм гоинг ту фак ю дед вид май арчбишоп’с кок. Из ит клиар, ю оуки-доуки, чунга-лунга, аксел-браксел баблкант?[8]
— О, Cally, you’re driving me crazy, sweety. All of my Brussels is under your feet… Bye-bye babe! See you soon![9]
И пока продолжается восторженное прощание Евы фон Хохштайн, Каллистрат спешит прервать разговор, опасаясь необдуманных жестов перед камерой, к которым она всегда была склонна, особенно когда так распалялась. Отдохнув от ее лица перед пустым монитором и думая о том, какие жертвы ложатся на пастырские плечи, глаза, особенно уши… и так далее… глава Независимой ортодоксальной униатской церкви размышляет на старую и такую болезненную тему: а именно, все-таки Европа — это действительно вавилонская блудница, как поется в одной фольклорной домицильной песне[10], которая, хоть и запрещена к исполнению по радио и телевидению в этой консархии, все время приходит ему на ум… и вообще: уж не старый ли, древний Вавилон возродился, помолодел и плюс размножился в консархиях, которых полно по всей Европе… так сказать, несть им числа… в новых акционерных полисах. Особенно в этих из Третьего Европеального Круга, в котором находится и конкретно его консархия, дышащая на ладан, бедная, расположенная на Балканах, на самом краю континента, и у евробюрократии нет ну абсолютно никакого желания даже подумать о ней, не говоря уже о том, чтобы продвинуть во второй круг консархий… И никаким образом ничего изменить невозможно, кроме как, пожалуй, принести себя в жертву. Дать им себя распять! Сделать то, с чем ему пришлось согласиться только что, и о чем он сообщил фон Хохштайн, своему личному Понтию Пилату, правда, обладающему большими сиськами. С этим своим Пилатом Каллистрат познакомился в прежнем, маленьком соборе во время официального визита фон Хохштайн на Платформу. А теперь он должен работать над этим новым, грандиозным, исполинским храмом, с двенадцатью разными колокольнями… Первоначально планировалось десять, но, когда он узнал, что мусульмане собираются построить мечеть с таким количеством минаретов, он решил увеличить количество колоколен еще на две… чтобы было ясно, кто в этой консархии главный.
— Теперь, — удовлетворенно подумал он, — становится все более очевидным, что в акте воздвижения этого символа суверенности консархии Корабля и Прибрежья глава домицильной униатской церкви имеет прямую, хотя в то же время и не выпячиваемую напоказ поддержку европеального централа. А это настоящий туз в рукаве…
Это наполняет его самодовольством, а затем и наплывом самолюбования и обращенной на самого себя душевной нежности, отчего он начинает молиться об удачном исходе перед распятием, в котором размещено устройство связи и которое в этот момент начинает вибрировать и пульсировать фиолетовым светом, возвещая одну из бесчисленных скучных внутрицерковных аудиенций…
— Или, Или! лама савахфани?[11] — патетически восклицает Каллистрат, оправдывая себя в мыслях тем, что после всех стрессов, которые он пережил в последнее время, ему действительно хочется помолиться искренне и от всей души, но обязательства мешают совершить такое необходимое и благородное действо.
Затем, совершенно неожиданно, он стал думать о предстоящем сексе с Евой фон Хохштайн, о ее невыносимых воплях, кусании ушей, о ее вульве цвета и сочности фиолетового инжира, о том, как она экзальтированно скачет на нем верхом, таскает за бороду, хохочет, как безумная, но еще раз решил успокоиться, вздохнул, сменил скринсейвер своего кабинета на картинку старинной церкви на склоне холма над Белым озером, скорректировал тон далекого византийского песнопения, наложив фоном шум волн, уменьшил громкость до сдержанной «двойки», нажал кнопку открытия электронных дверей кабинета, встал, взял в руку пастырский посох, поднял голову, приняв величественное выражение лица и остался сидеть в таком виде, уверенный в себе и властный, готовый к приему архиерея Приозерной епархии.
Был уже почти полдень, когда Юго Савин под звуки консархической Торжественной Песни[12] поднялся на самую высокую полуплатформу центрального объекта Корабля, подсвеченного в тот день красным цветом и украшенного изображениями желтых солнц со струящимися лучами, а также официального логотипа и знамени Консархии Корабля и Прибрежья, поскольку это был один из официальных праздничных дней Первого Консорциума, день Расширения правого крыла Корабля, праздновавшийся в парке, который с нарушением принципа равноправия неизвестно по каким, но в любом случае по совершенно непринципиальным причинам, когда-то очень давно был посвящен исключительно женщинам…
9
О, Калли, ты сводишь меня с ума. Весь мой Брюссель у тебя под ногами. Пока, детка! До скорой встречи!